unhealthy dependence

      Исаги Йоичи состоит из пафосного выебежа, ярких синих штрихов, открытого взгляда и широко раздвинутых ног по ночам. Эстетично-прекрасный, потому что во время секса он блядски красив и стонет громко, пока пальцы Михаэля разрисовывают его бёдра в исполосованные красные борозды и фиолетовые синяки. И ещё — потому что всегда получает, но никогда не отдаёт. В отличие от Кайзера он настоящий.       Сам Михаэль — острый, но уже засохший терновник, голый комок пульсирующих нервов, мнимо-королевский, наполненный фальшью, гнилой, окровавленными кусками-пластами-слоями разваливающийся изнутри. Себя настоящего Кайзер и не знает — похоронил когда-то очень давно, когда забыл слово «искренность». Знает лишь, что уродлив от и до — а дурное всегда тянет свои хлипко-никчемные росточки к пышно цветущему прекрасному также уверенно, как подобное притягивает подобное. И эта недо-любовь, слепая одержимость по ночам резко контрастирует с их дневным криком, раздражением и неприятием первенства друг друга на поле.       — Не сейчас, — говорит Исаги сухое-колюче-обезличенное, когда вдруг Михаэль захочет вжать его в стенку раздевалки перед очередной тренировкой. И сердце в груди Кайзера — обливающееся гнилой отравленной кровью, — совершает кульбит, а затем и вовсе замирает, только болезненная судорога пульсацией проходит по разъеденным ошметкам. И желчь опасно копится где-то в солнечном сплетении, горчит на языке и сдавливает удавкой горло. Михаэль ни живой ни мёртвый отходит послушно, нацеживая на лицо обычную, уже приевшуюся улыбку короля, у которого за спиной разрушенное королевство — и разбил его как раз таки Исаги Йоичи. Корона, оказавшаяся вовсе не золотой, звонко раскололась на миллион кусочков, как раскалывается его маска, как раскалывается он сам, стоит Исаги посмотреть на него моляще-жадно. И, царапая руки в кровь, разрывая сухожилия и суставы, Михаэль собирал её воедино, склеивал липкими остатками былой гордыни.       Безуспешно.       То, что разбито, сколько не склеивай, разобьется вновь.       Его жизнь начала трескается ровно в тот момент, когда глаза — ещё тогда целые, высокомерно сияющие, — встретились с глубинным озером Исаги. Тогда в блеклой, сиренево-голубой радужке и в сердце разошлась фантомная паутинка трещин. Сейчас трещит уже не сердце — оно давно уже разбито, изъедено, разорвано на клочки, — а разум. Этот баланс разума и выдержки сохраняется — пока. Канат отчаянной нужды в Исаги ещё крепок, но внутренняя выдержка и сознание уже разрывается с громким хлопающим звуком, нитка за ниткой. Михаэль это понимает, но стóит Йоичи посмотреть на него даже мельком, даже тускло-обизличенно — он всё равно заводится с пол оборота не только внизу, но и внутри.       Михаэлю хочется ласкать-целовать-прижимать Исаги к себе. Делать что-то большее, нежели бешено иметь по ночам в раздевалке или душе, пока остальные спят и пребывают в неведении. Днём они — заклятые враги, два эгоиста, не способные поделить поле битвы; ночами — страстные любовники. И по строго написанному сценарию Михаэль молчит о своих чувствах, а Йоичи ни черта не влюблён. Ему нужен лишь трах, пока Кайзер отчаянно пытается совладать с собой, остервенело хлопая ладонью по жилистой спине, подхватывая под коленями, заглатывая стоящий член в рот.       Никогда Йоичи не делал более, чем покорно нагибался, расставлял ноги, закатывал глаза, стонал надрывно-громко и кричал в порыве:       — Быстрее!       Михаэль, не думая, подчинялся. И раскалывался внутри подобно хрусталю. Только Кайзер внутри далеко не переливающаяся на солнце хрупкая горная драгоценность. Он — снятая кожа, стальное лезвие кинжала как на этом логотипе «Bastard Münhen»; только с налипшими кусочками плоти собственного сердца — черно-гниющими, сочащимися едкой желчной гнилью, которая прожигает плоть, добираясь до изнанки кожи — вот-вот на бледном бархатистом полотне появятся грязно-коричневые следы, превратятся в изъеденные по краям дыры, чтобы ветер или дыхание Йоичи продувало их и разносило по остаткам когда-то титаново крепкого тела дрожь и судороги.       Но ничего не случается — только яд продолжает разрушать своими парами и микроэлементами — в груди, но внешне Кайзер никак не выдаёт своей боли и гниения. Вспори грудную клетку — а там всё сломано-проженно-разбито. Треснувшие рёбра, разорванное сердце, распустившиеся кислотно-синие цветы одержимости — в точности татуировка на руке и шее. И цвет глаз Йоичи. И шипы торчат из внутренностей, царапая ребра: они уже трухлявые, хрупкие и ломкие. И всё это Михаэль испытывает семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки.       И всë это из-за Исаги Йоичи.       Человек, изменивший не только судьбу Японии, но и самого Михаэля в целом. Великий Эгоист, ас «Блю Лока», за плечами которого многочисленные победы над другими и над собой, вздохи искреннего обожания и внимание публики, а впереди — целый мир и футбольная слава. Для Кайзера нет там места, и оно неудивительно. В книгах пишут, что человек бросит всё и вся, променяет мир на любимого. Сам Михаэль не знает, любит ли он Исаги или это просто недо-любовная одержимость к человеку, которому удалось превзойти его. И думает, сможет ли он променять футбол на Йоичи. Но стоит ему увидеть его лицо, глаза, улыбку, Михаэль с уверенностью может сказать: смогу.       Только вот Исаги не влюблён, а значит, Михаэль не будет в его глазах первым. А по-другому он не может. Кайзеру физически необходимо быть первым, обожаемым, нужным больше, чем кто-либо или что-либо.       Исаги ни черта не влюблён — и это даже не проблема.       Это неоспоримый факт, что-то вроде природной парадигмы, то, против чего протестовать бессмысленно-глупо.       Поэтому Михаэль и не пытается, пока остатки гордости вьются вокруг голого сердца тонкими голосами:       — Не смей.       И он слепо им подчиняется и также слепо, словно котёнок, ищет чего-то в обычном сексе с Исаги.       Сегодня всё также по обычному: тренировки, перерыв, беседы с Ноа, тренировки, разработка стратегии и жалко-короткое время перед сном. Трать эти крупицы на всё, что хочется; Михаэль желает Йоичи, Йоичи хочет поговорить с Кунигами и Йо. Он отмахивается, когда Кайзер кладёт свою широкую ладонь на его тощее плечо, но тот проявляет настойчивость, обнимая со спины и прижимаясь к нему всем телом. Исаги чувствует упирающийся в поясницу налитый кровью член — и сдаётся коротким и глухим:       — Давай только быстрее.       И в противовес его несправедливо-колким словам Михаэль не торопится. Хочет узнать, насколько хватит его или Йоичи.       Он делает то, чего не делал никогда: расцеловывает пахнущую после душа жилистую спину — спелый манго, сахарно-душистый, манящий, — кусает за шею невесомо, чтобы следов не осталось, губами накрывает быстро бьющуюся жилку за изгибе, вылизывает выступивший жемчуг солёного пота. Все прикосновения отдаются сладкой пульсацией в теле Михаэля — об этих одуряюще-сладких мгновениях он мечтал целую вечность, пусть только с его стороны; на самом деле Кайзер сладостно уповал на то, что Исаги ответит ему тем же. Но он не делает абсолютно ничего, ведь в своём сознании он первый. Вот поэтому Йоичи настоящий — он не притворяется кем-то другим, как делает это Кайзер.       В их отношениях чтобы расставить все точки над «i» важна лишь искренность, силы признаться. Михаэлю — в любви, Исаги — в равнодушии.       Дальше это продолжаться не может.       Лучше Михаэль треснет за секунду, лучше расколется на тысячи осколков в одно мгновение, чем будет медленно расслаиваться изнутри, сочась гнилой любовью распустившихся внутри кислотных роз с оплепающими шипами побегами. Они и так уже у него под кожей, свербят и рвут, их сок смешивается с кровью, превращая её в деревянно-липкую массу.       Он тихо зовёт:       — Йоичи?       Тот что-то нечленораздельно мычит, требуя немедленного продолжения, но Михаэлю сейчас просто необходимо его безраздельное внимание, поэтому он требует ещё:       — Йоичи.       — Да? — он оборачивается; мышцы на шее соблазнительно тянутся, выступают голубоватые устья вен. Член Михаэля пульсирует, неприятно сдерживаемый бельём, которое впитывает обильно сочащуюся смазку.       — Я не понимаю, что творится, Исаги. Не знаю, зачем это всё. Что мы вообще делаем?       Лазурит в глазах Исаги неожиданно превращается в ледышку, — всё вокруг потрескивает искрами, кусает холодом кончики пальцев, щекочет загривок. И свежий воздух в раздевалке становится морозно-белым, клубится и лижет два полуголых тела, застывших в голубоватом полумраке помещения.       Чертовски холодно.       Михаэлю это не нравится — будто он сказал что-то неприличное, затронул в душе Исаги какую-то тонкую нить и нечаянно порвал её, сея опустошение и хаос у него внутри.       Да, Михаэль — грёбаная ошибка, не способная на созидание тварь. Он не умеет творить, оберегать тёплыми руками росточек новой жизни, чего-то прекрасного. Он умеет лишь разрушать, делать безобразным, уподобливая себе. Но его, Исаги, ломать почему-то не хочется. Не хочется, потому что он не такой как все. Что-то другое, — не первое, не второе, не третье. Что-то вместе, нечто промежуточное, собравшее в себе все лучшие человеческие качества и совместив с этим эгоизм. Он — нечто среднее и абсолютно настоящее, пропитанное искренностью, сахарной сладостью, безграничной наглостью.       Может, именно из-за этого?..       Исаги фокусирует свой взгляд на немце и говорит негромко, тотчас разбивая Кайзера — полностью, вдребезги:       — Мы?       Пазл мира разрушается, словно чья-то рука ударила ровно посередине, перевернула, уничтожила все кусочки; одним этим словом Йоичи так беспощадно выбил из него весь дух, что Михаэлю кажется, что он сделал это нарочно, вынашивал это дурацкое слово, годами поджидая лучшего момента.       Потому что не было этого «мы». Был Кайзер. Один.       — Я ничего не делаю, Кайзер.       И смотрит он так...       Что внутри всё разбивается окончательно, а казалось, что биться уже нечему.       Разъедает. Умирает. Увядает.       Просто не остаётся ничего, только окоченевшая боль, засасывающая ошмётки надежд и жажды быть понятым. И Михаэль с каким-то мазохистским упоением понимает, что ожидал этого момента: когда желчь, копившаяся под диафрагмой, наконец разлетится по организму через вены с завидной скоростью, и сердце безумными, непривычно мощными толчками будет разносить её вплоть до кончиков пальцев.       — Понял, — откуда у него берутся силы на улыбку, Кайзер не знает. Острые грани уголков раздвинутых губ будто режут мимические мышцы лица, они тянутся с треском и скрипом. — Какой же ты недотрога, Исаги Йоичи. Я для тебя слишком плох?       — Нет, — теперь парень разворачивается полностью, чуть склонив голову набок. Его привычка, которую подметил Кайзер. И ещё тысячи других. — Просто я знаю, чем это всё закончится.       — Похоже, твоё «мета-видение» работает не только на поле, — он точно также, как тогда, цепляется пальцами за тонкий подбородок, притягивает лицо Исаги к своему. Но кажется, будто цепляется Михаэль не за плоть, а за остатки разума и контроля. — Поделись со мной, если есть смелость раскрыть секрет.       — Ничем, — он отводит глаза, жмурится, когда тёплые губы оставляют поцелуи на уголке губы, скуле, шее. — Совсем скоро мы разойдёмся. Ты улетишь в Германию, а я останусь в Японии в любом случае — даже если выиграю или проиграю. В этих чувствах нет смысла.       — Но я не говорил о чувствах, Исаги, — голос трескается ровно также, как Кайзер минуту назад.       — Но имел в виду.       — Нет.       — Ты лжёшь.       Михаэль промолчал.       Кап-кап-кап.       Это не слезы из блекло сиренево-голубоватых сухих глаз. Это дальний звук из душевой, эхом разносящийся по пустому помещению. Это не любовь, но Кайзер всё равно говорит ломко-сухое:       — А ведь я люблю тебя.       — Ты лжёшь.       Его прорывает. Вены на лбу и шее вздуваются в бессильной ярости.       — Ты ни черта не знаешь, Исаги!       — Ты лжёшь.       — Блять, ты что, заел?! — с ненавистью выплёвывает Кайзер, встряхивая Йоичи за плечи. — Ты ничего не знаешь, так какого хера выебываешься?!       — Я не люблю тебя, Кайзер.       — Лучше бы ты не появлялся в моей жизни.       Говорит он это на удивление спокойно и размеренно.       Пока.       Пока у него осталась гордость.       — Я ненавижу тебя, Йоичи.       — И я тебя тоже.       «Хотя бы что-то у нас взаимно».       Но он чувствует, что снова лжёт.       Михаэль — наточенное лезвие фальши с прилипшими к нему кусочками собственной плоти. Потому что искромсал он себя этой ложью сам.       Ложью, высокомерием, презрением, чёрствостью, чрезмерным чванством. Ноа был прав — эти качества привели к гибели его личности, сделав из него существо, вроде бы не способное любить и чувствовать что-то; но стоило ему столкнуться с этим вживую — разбился.       Просто вдребезги, за секунду.       Потому что Михаэль привык получать всё, что захочет. Но сердце чужого человека не получишь по своему хотению: оно должно отдаться само.       Кайзер уничтожил себя сам. Недо-любовь и недо-ненависть к Йоичи Исаги лишь одно из зазубрин лезвия, смазанных ядом.       Невыносимо.       — Ну так? — Кайзер снова разворачивает его спиной к себе. — Если мы всё решили, тогда можно и продолжить?       — Только быстрее, — повторяется Исаги. Михаэль, прикусив щеку изнутри, сдерживает ярость.       Получается даже слишком быстро — пошло-чавкающие звуки, пошлепывание двух тел друг об друга и придушенные стоны наполняют холодное помещение, пока Михаэль тонет от переизбытка своих ядовитых чувств. Он и любить-то нормально не умеет. Вообще не умеет — это понятие чуждо ему. А Йоичи хнычет-сопит-скулит призывно, одобряюще и нетерпеливо. Он стонет по-блядски, выгибается, запрокидывая голову на плечо Кайзера, заводит одну руку назад, зарываясь в волосы, а второй обхватывает ладонь Михаэля: та в ускоренном темпе надрачивает его член. Делает всё, но только не любит. Но вопрос — почему? — Кайзер не задаст никогда в жизни.       Когда бархатистые стенки до ужаса туго и горячо обхватывают Кайзера, тот не выдерживает, позорно быстро кончает и стонет куда-то в изгиб чужой шеи. Эта шея никогда не будет принадлежать ему. На языке чувствуется вкус солёного пота Исаги и желчь коктейля из отчаяния и острой, практически животной нужды.       Йоичи всё ещё торопливо, рваными движениями толкается в тёплую ладонь, требуя продолжения. И только тогда, когда белые капли окрашивают стену и руку Кайзера, Исаги открывает глаза и инстинктивно трётся носом о татуированную шею, вдыхая этот кедрово-мускусный запах. Даже слабо целует куда-то в челюсть и вздыхает — блаженно-сладко, разморенно.       — Спасибо, — слабо шелестит Исаги и выпрямляется, отстраняясь, выпуская Михаэля из плена своего тела. — Блять, теперь снова в душ.       И он вновь уходит, прихватив с собой полотенце, словно ничего не было.       Вновь, вновь, вновь.       Опять. Снова. Ещё раз. Как прежде...       Ничего.       — Я ненавижу тебя, Йоичи Исаги.       И на этот раз это практически правда.