Ленточка

      Торжественная музыка льётся из колонок, раздирая барабанные перепонки.       Виолетта зубы сжимает, молясь поскорее сбежать отсюда. Она ненавидит все эти мероприятия до раздирающих кожу в кровь ногтей. Виолетта терпеть не может все эти гребаные линейки и слащавые речи. Всё это парад грёбаного гнилого лицемерия, что отдаёт запахом сладкой ваты со вкусом рвоты. Ненавидит всё это настолько сильно, что лучше бы не приходила, ведь стоит сейчас и думает о том, что неплохо было бы, если бы метеорит упал прямо на площадку перед зданием, где стоит почти вся школа.       Родители ревут, учителя нацепили дежурные улыбки.       Даже те старые клячи, которые на уроках только унижают, строят из себя ангелов сейчас. Они стоят на улице.       Духота и тучи.       Ночью дождь лил огромными слезами, которыми плакало небо, что обычно лишь хмурит тучи, тоску тошную всюду распространяя. Каждое слово, движение людей вокруг вызывает лишь злость и зевоту. Каждый аккорд ебучей музыки вызывает раздражение и только.       Последний звонок.       Но не у Виолетты. И оттого всё это навевает грусть-тоску, потому что ей ещё в этой тюрьме отбывать свой срок. Ей ещё год учиться, почти что прозябать в этом Богом покинутом месте, где дьявол устроил собственный адский филиал, ведь по-другому не объяснить, почему здесь столько мразей и сволочей на квадратный метр.       Вилка зевает, поднимает свои глаза к небу, пытаясь рассмотреть хоть что-то.       Хоть каплю того, что может спасти её от этой бесконечной грязи, льющейся в уши всем остальным и ей. Вилка далеко не маленькая. Далеко не глупая. Далеко не дура.       Прекрасно понимает, что это сейчас директор говорит, что ей будет не хватать выпускников, а только кончатся несчастные сорок минут вранья — она вздохнет от облегчения и станет пуще ненавидеть чужих детей.       Но она искренне завидует гребаным выпускникам, потому что им представился шанс сбежать отсюда. Бежать без оглядки.       Сдать экзамены и бежать дорог не разбирая, потому что это место Богом проклято давно. Потому что это слезы. Потому что это нервы.       Потому что заточение и неволя.       На Виолетте юбка и белая футболка. От неё добивались год того, чтоб форму она примерила на себя вместе с маской, которую тут носят все. А Вилка лишь отмахивалась и ругалась с завучами, хотя так нельзя. Нельзя, потому что школа новая. Город тоже новый.       Всё новое, но такое старое, что будто не переезжала никуда.       Будто не бежала оттуда, где была несчастна как никогда. Но даже вот сейчас, стоя одетой не по форме, одетой в юбку, которая вовсе не для школы, она чувствует себя жалким подобием себя самой, потому что не её это, слушать речи лицемерные. Не её это, надевать юбки и строить пай-девочку из себя.       Не её это, быть со стадом вместе, а не против всех.       Не её это, жить без осуждений вздорных, вечных.       Виолетта для всех образ тот, который повторять нельзя.       Татуировки, сигареты, ашки в школе, споры с учителями и прогулы на фоне опять начавшейся депрессии. Виолетта не идеал для всех, хотя бы потому что любит девочек с короткими стрижками и веснушками. Хотя бы потому что на парней смотреть не может.       Для всех не идеал, а для себя почти что идол.       Почти лишь потому, что в ней грёбаный изъян.       Грёбаная ошибка, вложенная в геному.       Хрупкая психика и расстройство там какое-то. Попытки суицида и селфхарм. Гиперфиксации, а потом депрессии и слезы по ночам. Но и с этим она почти что научилась существовать, лишь изредка плача папе в грудь, что всё хуево и не хочет жить. Она научилась идти вперёд, сжимая зубы. Научилась вставать по утрам даже тогда, когда спала не больше двух часов. Научилась делать домашку со слезами, капающими на ветхие страницы учебников, которые ей ровесники небось.       Она научилась, но всё равно от этого бежать пыталась.       Научилась, но сбежала, испортив всё, что только было в жизни.       Глупость.       Страх.       Боль.       Отчаяние.       Всё это за ней гонится по пятам, наступая на пятки острыми носками. Раня душу хрупкую и слабую, заставляя мучиться ещё сильней. Виолетта осуждает слабых, пытаясь сильной быть. Ненавидит слезы и селфхарм чужой, но сама себя же истязает, будто в наказание за какие-то там грехи. Ненавидит, когда другие не приходят в школу, хотя сама себя буквально заставляет туда ходить.       Виолетта слишком склонна к разрушению, оттого несчастная совсем.       Она смотрит на выпускниц, что выходят под руку с кавалерами. Белые фартуки и огромные банты. Каблуки высокие, от которых ноги потом будут болеть, от которых кровавые мозоли. Ленточки изумрудные и красивые белозубые улыбки.       Виолетта смотрит и, возможно, восхищается, потому что они все молодцы.       Они смогли отсюда убежать, оставив перед собой лишь главное испытание, которое решит чью-то жизнь. Виолетта смотрит и понимает, что класс дружный. Хороший и весёлый. А потом бросает взгляд на тех ребят, с которыми здесь сейчас стоит. Они не такие, как те, что готовы покинуть этот Ад. Злые и завистливые твари.       Вспоминает свой бывший класс, а потом опять хмурится и сжимает зубы.       И вот опять Виолетта проклинает себя за поспешное решение сбежать.       Опять корит за глупость, которую совершила, уехав оттуда, где было хорошо.       Погналась за призраком ебучих перспектив, а он лишь помаячил перед глазами и исчез, растворившись в воздухе, как будто его и не было. Всё такая глупость и убожество, что хочется вернуться туда, откуда она бежала сверкая пятками.       И первые ноты вальса.       Уже не так раздирает слух. Душа чуть успокаивается, потому что вдруг музыка даёт покой. Она смотрит на шаги, обороты и всё, что только им показывают. Она видела этот танец через окно школьного туалета и не раз. И, возможно, даже больше, чем можно себе представить. Долгие дни тренировок и постоянные возмущения в школьных туалетах за перекуром в перерыве между пробниками и наставлениями учителей.       И Виолетта им завидует.       Так сильно, что хочет оказаться на их месте.       Смотрит.       Бесконечно смотрит, пытаясь не пропустить ни единого момента.       Не закрывает глаза. Не моргает почти, потому что здесь, вот сейчас важно всё. Последний танец важен, а речи слащаво-лицемерные уж точно нет.       А потом видит девочку, что так сильно похожа на ту, что Виолетта посмела оставить, когда хотела с нею быть. И слезы на глазах непроизвольно появляются. Пелена накрывает собой душу. И вдруг становится досадно-больно, как будто кто-то насыпал соль на рану.       Всё по-ебанутому и некрасиво.       Всё по-ебанутому и тошно.       А девочка красивая такая. Только волосы длинные у неё. А танцует точно так же, как и Вероника. И похожа почти что как две капли воды. Почти идентичная той, которую Виолетта так любила сильно, и, возможно, что любит сильней сейчас, чем прежде.       Она смотрит только на неё.       И думает, а где были её глаза весь год, когда такая копия ходила перед ней. А потом корит себя за эти мысли, потому что оригинал не заменить жалкой копией с другим совсем цветом волос. С другой длиной. И рост совсем не такой у Рони, что почти совсем малышка.       Катится слеза.       Слеза горьких сожалений о том, что изменить уж невозможно. Слеза, что обжигает кожу солью горечи и боли.       И вальс кончается.       И девочка-фальшивка уходит куда-то далеко. Виолетта её не видит больше. Оно, может, хорошо, потому что душу рвать себе — это больно.       Потому что ненавидеть себя отвратительно и несладко.       Вилка любит себя за то, что хватило сил сбежать туда, где есть куча перспектив. Но ненавидит, что бросила ту, которая давала силы жить.       Виолетта себе под нос шепчет фразу одну единственную за этот день:       — Что я здесь забыла, когда у меня есть своя выпускница?       Тихо, почти что еле слышно.       Это просто мысли вслух, не дающие покоя.       Она хотела бы сейчас стоять с букетом полевых цветов на чужой линейке. В родном городе. В родной школе, где ей всегда были рады. Она хотела бы стоять и гордиться Вероникой. А потом подарить грёбаный букет при всей толпе огромной, а после поцеловать, потому что каждый там знал, что они встречаются. И Виолетта всё остальное время тут стоит и строит в голове воздушные замки, в которых они вместе до сих пор. В которых они не разделены километрами и часами. А ещё больше не разделены разными взглядами на жизнь, ведь не успели сотню тысяч раз поругаться и бросить трубку с криком о том, что расстаются навсегда.       Расстаются всё ещё любя.       Расстаются не становясь врагами, а лишь любящими друг друга навсегда

***

      Всё началось три года назад.       Виолетта и Вероника начали встречаться, когда Вилка училась в восьмом классе и бегала за Рони как привязанная к той собачка, просящая внимания и хоть чуточку любви и счастья.       Будто вымаливала ласку по крупицам маленьким, что в единый пазл не собрать. Виолетта плевала на всё, ей было важно лишь одно: добиться ту, которая нравилась до дрожи хрупких костей и закатывающихся при оргазме глаз.       Вилка носилась за ней по школе, делала комплименты, но в своей манере.       Харизмой пыталась завоевать чужое сердце, которое было как будто ледяным и бетонированным триста раз. Она не дарила цветы и глупые валентинки. Не таскала шоколадки и не сочиняла стихи. Песни под окнами чужими тоже не пела.       Только рядом всегда была, куда ни пойди.       Маячила перед глазами уже тогдашней выпускницы. Каждый раз говорила шутки и комплименты, а позже пропадала.       Иногда даже вовсе не замечала.       И было странно это, ведь потом опять как собачка вилась вокруг своей хозяйки, съедая с рук той ненастоящий корм. Просто тогда ещё никто не знал ни о депрессивных эпизодах, ни о характере тяжелом.       А Рони училась в девятом классе.       Готовилась к экзаменам, которыми их пугали.       Пыталась вытянуть ебучий аттестат, лишь бы только в десятый класс наконец-то взяли.       Не спала ночами, ведь ночью уроки, а после школа. Потом танцы и вебинары по истории и обществу. Веронике некому было помогать, с детства всё сама. Поэтому сама себя за шиворот тащила к звёздам и не могла роскошь-время никак догнать, бегая за ней как белый кролик из Страны Чудес, что только на часы старинные смотрит и постоянно кричит, что опаздывает.       Гонки со временем у Вероники — это как что-то постоянное и неизменное, как квантовая частица в физике.       И так продолжалось долго. И только одно настроение поднимало.       Виолетта.       Виолетта, которая была везде.       Виолетта, которая шутила и говорила хорошие слова, благодаря которым хотелось жить.       Она в какой-то момент стала необходимой для того, чтобы нормально жить, попутно слушая от всех нравоучения и какие-то там советы. Она стала лучиком света для той, которая постоянно жила в пыльной тьме от бега наперегонки со временем.       Они начали встречаться в тот момент, когда наступил Новый год.       Когда ушли все беды и несчастья ровно на несколько ночных часов.       Пошли гулять и долго целовались под праздничной ёлкой на главной площади из маленького и холодно-одинокого города, который обе ненавидели до глубины души. И только тогда они обе почувствовали, что жизнь наконец-то остановилась. Перестала нести хаос душный и поганый, пахнущий разочарованиями едкими и гнилыми.       Вдруг стало хорошо.       А потом открытия за открытиями. Потом всё стало наваливаться как снежный ком. Первая совместно прожитая депрессия Виолетты и первые экзамены Рони.       А потом опять всё хорошо.       И так было бесконечно долго.       Почти что вечно.       Вероника уставала, психовала, а Вилка терпела, пока могла.       Утихомиривала буйный нрав и горячий, как сам огонь, характер, что позже будет названным войной. А потом опять срывалась, но шли они друг друга за руки держа, ни на секунду не отпуская от себя.       Всё было хорошо.       Пролетел девятый класс Вилки, десятый — Рони. А после первый выпускной, отгремевший громкими басами и сладкими речами. Но Виолетта тогда не обращала внимания на это, ведь Рони стояла с цветами и поздравляла, как сама Виолетта год назад.       А потом всё наперекосяк пошло, потому что после этого всего Вилка поняла одно: нельзя тут больше оставаться.       Город этот убивает постепенно.       Город этот сжирает души и мозги.       Нельзя.       Бежать отсюда надо.       И родители как раз хотели переехать. Виолетта надеялась на то, что Вероника её поддержит. На то, что они смогут год продержаться, не устраивая очередных скандалов и терактов их мозгам. Но как же жестоко она ошибалась…       Были крики, истерики и обвинения в том, что Виолетта обязательно про неё забудет.       А потом скорый побег из города на дорогой машине, которую папа купил совсем недавно. Новая школа и новый груз.       Разговоры по телефону, слезы и истерики.       Ревность и невозможность оказаться рядом, лишь потому что Рони больше не хочет видеть, чтобы сердце себе не рвать.       Вроде расстались, а вроде всё ещё вместе навсегда. Никто так и не понял, что между ними в этом году происходило, да и они на самом деле сами ни-ху-я не знали.

***

      — Я скучала, — без приветствий и лишних слов, сидя на старой ободранной лавочке, куря красные мальборо.       Звонит, надеясь на то, что не пошлют нахуй и спокойно поговорят, потому что…       Потому что правда скучала, как одинокий волк без стаи, то и дело воющий на полную луну. Виолетта звонит не для того, чтобы сердце им обеим рвать. Она звонит, чтобы услышать голос мягкий, звонкий.       Звонит, чтобы услышать ответное «скучала» и улыбку сквозь километры ощутить.       А ещё поздравить, не тая каких-то там обид. Только в трубке молчание гробовое, которое будто бы обещает скорую беду. И кажется, что зря. Зря вообще о себе напомнила. Зря позвонила. Зря вспомнила о том, что любит до сих пор.       — Это всё? — и вместо звенящей тишины, что эхом дробила ушные перепонки, слышит лишь только лёд чужого равнодушия, которое будто напоказ выставлено всем желающим.       И слезы пытается сдержать, потому что нихера не сладко это слышать.       Потому что нихера не мягко это принимать.       — Поздравить тебя хотела… — осипшим, но твёрдым голосом говорить чушь какую-то, которую слышать больше не хотят.       Ей всё понятно.       Ей теперь понятно всё.       Истина, которую не хотела принимать. Её не любят больше. Её больше не хотят. Поломанные игрушки теперь не в моде, особенно тогда, когда их слишком трудно через гребаные километры той, что на проводе висит, достать. Поломанные игрушки больше не нужны, ведь к ним теряют интерес, если они не рядом и не дарят наслаждений сладко-острых. И Виолетта сказала бы, что разбивается душа, да вот только биться там нечему уже давно.       Там лишь осколки, по которым бегают из раза в раз, тяжелыми ботинками превращая в пыль-песок.       — Спасибо, — холодное настолько, что ожог от дотлевшей сигареты Виолетта почти не чувствует.       Почти не ощущает.       Лишь покалывание и падение окурка куда-то вниз. Нечего ей больше говорить. Так услышать любимый голос хотела, а теперь всё будто бы впустую. А теперь разбились её мечты, которые были как хрустальный замок среди тысяч звёзд из разочарований горько-злых.       — Как ты? — и всё равно зачем-то продолжать.       И всё равно пытаться говорить с той, кому не нужно вовсе.       С той, которая обижена настолько сильно, что не замечает чужой любви, которая как цветы, что к солнцу тянутся. Так и Виолетта к ней.       Только обида чужая злая.       Только обида затмевает разум и всю любовь, что когда-то жила в каждом жесте, а может слове.       Виолетта бы хотела сжечь то расстояние между ними, которое сама нарисовала гребаным карандашом, грифель которого создан из ошибочных решений.       Тянет вторую по счету сигарету и слушает дыхание в трубке, которое не может к своему приравнять. Теперь даже дышит по-другому. А раньше дышали вместе в унисон.       — А тебе до сих интересно? — и, сцепив зубы, слушает глупый чужой вопрос, который только злит.       Который разжигает конфликт и всё.       Больше ничего.       Лучше бы не звонила и не слышала того, что слышит сейчас. Хотя, зная себя, Виолетта скажет: «Хорошо, что позвонила». Иначе бы сходила с ума ночами, воя от того, что давно не слышит голос родной и звонкий, как колокольчик.       Молчание в ответ и выдох дыма, больше удовольствия не приносящий.       Теперь и мальборо стали не родными.       Может, бросить ей курить?       Вероника всегда этого хотела.       Всегда говорила о том, что вредно это, ну и гадко. А Вилка лишь хмыкала, плечами пожимая.       — Всегда, — как будто самый тупой вопрос на свете.       И Виолетта не понимает одного.       Неужели дала повод сомневаться?       Неужели хоть когда-то обмолвилась хоть словом, что её интересуют другие люди?       Она кусает губу до мяса, крови. И слушает чужое дыхание и шёпот тишины, что почти кричит как очумелые, что жди беды. А Виолетта всё не слушает и лишь только ждёт таяние снежных ледников.       Только зря всё это, кажется, потому что Рони не простит.       Рони вернуться не позволит, потому что теперь не ждёт.       Не надеется.       Не просит.       И Виолетта, наверное, лучше всех понимает то, что характер чужой слишком сложный и упрямый, но почему-то всё ещё считает себя гребаным исключением из всех ебучих правил. Она ждёт лишь пару слов о том, что по ней скучают, а получает лишь равнодушие и острое покалывание внутри там где-то.       — Ты так и не бросила курить… — а потом голос будто осекается.       Будто опять воздвигается лишняя стена.       Но Виолетта лишь только усмехается и выдыхает дым в динамик, чтоб она услышала, что Виолетта по-прежнему травится этим ядом. И больше всего на свете хочется увидеть, как Вероника морщится, в отвращении размахивая руками над головой, чтоб убрать едкий дым.       — Нет, начала ещё больше. Надеюсь, что сдохну раньше, — так печально, что будто бы и не лучший её период за всё время здесь.       Кажется, что это не исчезнет никогда.       Эта опухоль, что засела в сердце как саркома, и не отпускает.       Даже химия больше не помогает.       И слезы на глазах опять, потому что Виолетта жизнь свою почти не ценит.       У неё только цели эфемерные и какой-то характер блядский, что сдаётся не даёт. Она борется даже сейчас, вот так вот сидя на лавочке и говоря с призраком из прошлой жизни. Безысходность и какой-то мрак, окутывающий всё живое, что дышать способно.       Рони выдыхает, а Виолетта снова затягивается и смотрит в небо.       В глубь того, что висит над головой. Почти что плачет, хмуря тучи.       — Ты… Опять депрессивный эпизод? — и хочется улыбнуться, потому что в голосе какая-то забота мелькает на секунду.       Но потом Виолетта понимает, что все думают, будто бы это болезнь.       А на самом деле лишь изъян, с которым можно жить, дышать. И хочется кричать от того, что никто её не понимает. И даже Рони, которая была всем на свете, а стала лишь голосом на том конце.       — Был. Два месяца. Колёса, психолог, крики о том, что не хочу жить. Истерики матери и предложение лечь в психушку. Все видят только болячку, а потом меня. Я… Я устала, — трудно говорить наконец-то правду, потому что врёт себе и всем вокруг.       Виолетта врёт даже психологу своему, к которому таскается четыре раза в неделю для того, чтобы показать, что она жива. Психотерапия ей ничего не даёт.       Просто ноль.       И таблетки будто не помогают вовсе.       Она устала. Эта усталость она везде и всюду.       От неё кости уже болят. Мозг кипит извечно, а руки трясутся как от ломки.       Как же трудно психом быть.       Вина вечная, следующая за тобой по следам твоих ботинок. Больше всего она хочет к Рони. Хочет объятий и совместный сон.       — Давай расстанемся навсегда? — Рони роняет тихо, почти что незаметно.       А Виолетта выкидывает окурок куда-то далеко и грустно усмехается. Всё должно подойти к своему логическому концу, наверное.       Только почему же ощущение, что всё неправда, сон?       Виолетта не хочет отпускать. И не отпустит, наверное, никогда. Не может, потому что тогда смысла в жизни точно нет. Потому что никто не будет на неё бурчать и ругаться. Никто не будет её любить.       — Я хочу приехать. Я соскучилась. Я так сильно по тебе соскучилась. Я не могу без тебя. Вероник, прошу, не оставляй меня, — и ронять слезы спокойно, но сжимая в руке грёбаный телефон.       Виолетта умоляет, а не просит.       Но она не хочет, чтоб это жалость ебливая была.       Она хочет, чтобы просто любили и иногда терпели её заскоки, а она отдаст потом за это вдвое больше, чем должна. И почему-то так сильно хочется верить в то, что любят до сих пор. И надежда хрупкая такая, что ей не изменяли, как бы ни кричали, что был кто-то на её месте уже давно.       Виолетта не верит словам знакомых о том, что Рони правда изменяла.       Не верит ей самой.       — Приезжай, — и обрывается звонок.       А Виолетта так и сидит на лавочке, сжимая трубку и роняя слезы.

***

      Слезы останавливаются в какой-то из моментов, которые Виолетта почти не помнит.       Просто стираются из памяти, будто и не было их никогда. Кончаются, как и сигареты в пачке. Виолетта встаёт, смотря на телефон, и видит, что просидела вот так вот больше часа. Больше часа истязала себя сама и жалела для слезы на бесчувственный асфальт. А теперь, сжимая телефон в руке, делает первые шаги к дому, где мама ждет покорно и волнуется, наверное.       Виолетта думает, что, наверное, ей лучше купить пачку сигарет сейчас, но заходить куда-то вовсе не охота.       Вовсе не хочется, потому что зареванная и болезненная. Потому что руки трясутся и сердце болит очень сильно. Голова раскалывается на осколки острые, как стекла.       Но когда видит магазин с ленточками выпускными и шарами, понимает, что необходимо ей туда зайти и купить то, что совсем сейчас не нужно.       Но она заходит, выбирает ленту, которая должна быть куплена только в следующем году. Выбирает цвет, а потом диктует надпись, что быть должна и блестеть на ярком солнце перемен. Белая с золотым тиснением.       И выходит Виолетта с покупкой и какой-то улыбкой слабой.       Идёт домой, сигареты не покупая.       Приходит и идёт на кухню к маме, чтобы выпить таблетки, которые пропустила, потому что прорыдала два часа на лавочке в чужом дворе. Выпивает таблетки, запивая те водой, что горло сухое жжёт. Уходит к себе, целуя маму в щеку, зная, что та поймёт всё сама.       А потом раздевается и ложится в старой футболке Вероники в кровать, накрываясь с головой. А потом вздыхает благодарно, когда мама приносит таблетки и стакан воды на вечер и гладит по голове нежно-нежно.       Шторы закрываются, а за ними следом дверь.       Вилка закрывает свои глаза, понимая, что проспит после истерики очень много. Обнимает свою подушку, сжимая ту в руках. Укладывается поудобнее и дышит мерно, тихо. Успокаивает сама себя, чтоб заснуть и не слышать нихуя.       Как она устала, Господи.       В голове мысли, перед тем как провалиться в сон, о том, что она всё равно никому не нужна, и в первую очередь самой себе. И катится опять слеза, потому что покалеченным судьбой больно быть.       Сны не снятся вовсе.       Только спокойное дыхание девушки.       Только сопение и щебет птичек за окном.       Солнце уже заходит.       Темнота в комнате и в глазах.       Виолетте не снится ничего, потому что она слишком устала. Потому что плакала, рыдала, не держа всё в себе. Позволяла безысходности резать душу острым ножом из самой крепкой стали. А потом выпила таблетки и спать легла.       Во сне не больно.       Во сне сердце не заходится в ебучих стонах боли, которые наяву вовсе не прекращаются совсем.       Во сне сладко и не горько.       Во сне не убивает та, что любит.       И, наверное, бежать от своих проблем в другой мир уже привычка. Спать тогда, когда плохо, уже необходимость яркая и незаменимая.       Она глаза открывает, вздрагивая и ощущая, что замёрзла. Комнату кое-как оглядывает, понимая, что темно. Вечер, видимо, уже, и встать пора бы, потому что проспала почти что день. Встать пора бы для того, чтоб маме показать, что всё ещё более менее нормально, а не так, как кажется. Нужно взять себя в руки и встать. И Виолетта закрывает свои глаза, потирая их руками.       Встаёт. Пьёт таблетки, кое-как пропихивая их вглубь горла.       Отвращение.       Виолетту достало их пить. Этот белый прессованный порошок, который толку будто не даёт. Пыль, что скрипит на языке.       Гадость горькая.       Гадость очень нужная.       На кухню идёт после. Слышит стук вилок и папин голос. Телевизор, где идёт какой-то советский фильм. И, заходя, слышит лишь вопрос:       — Ты как? — от мамы.       И качает головой в ответ. Мол, плохо, но справится со всем. Мама понимает, оттого не трогает больше. Возвращается к еде, а Вилка к раковине идёт.       — Я завтра поеду домой, ладно? — после того как осушит стакан воды.       Смотрит на родителей, облокотившись на раковину и выжидая. Видит, как отец тянется к бокалу с красным сухим вином.       Другого он не пьёт.       — К ней? — папа задаёт вопрос, ставя бокал на стол.       Начинает что-то резать на тарелке, а Виолетта лишь улыбается. Отец всё быстро понимает. Отцу ответ совсем не нужен.       — Да, — и слышит мамин хмык.       — Я подвезу до вокзала, когда поеду на работу с утра, — и целует отца в макушку в благодарность.       И уходит обратно в свою берлогу.

***

      Виолетта просыпается с утра.       Собирает вещи, в сумку те кидая, будто совсем не важно, что носить будет.       Ей главное уехать как можно быстрее.       Несётся на кухню, чтобы выпить свои таблетки и залить это всё половиной литра чая горячего с лимоном и пятью ложками сахара. Целует маму в щеки, обнимает. А потом шутит с отцом, подкалывая маму и её неугомонность, ведь эта женщина решила убрать всю квартиру, пока дочери не будет дома.       Потом они с отцом выходят из квартиры и садятся в его машину. Вилка настраивает свою музыку, которую отец тоже обожает.       Всё будто бы хорошо.       Всё будто бы замечательно.       Она смотрит на балкон своей квартиры, где мама машет ей рукой и посылает воздушный поцелуй. И Виолетта ощущает какое-то эфемерное спокойствие, которое вдруг одарило душу своим присутствием.       Отец подвозит до самого вокзала, попутно матерясь на всех и вся, что никто водить не умеет.       А Виолетта смеётся с этого всего, ведь все отцы такие.       Они сами для себя самые крутые.       А для Вилки отец вообще самое святое, что только есть в этом мире. Выше Бога и Дьявола. Выше царей и королей. Выше династий и родов богатых. Он самый лучший, наверное, из всех.       — Я тебя люблю, Игоревна. Будь осторожна, приедешь — позвони, а то мать мне мозг чайной ложечкой съест, — и Виолетта смеётся, сидя в машине вполоборота и смотря на отца.       А тот её к своей груди притягивает, как маленькую девочку. Целует в макушку и, не обращая на сигналы недовольных внимания, сидит так битых пять минут, пока Виолетта пытается надышаться родным любимым запахом. Если бы хоть кто-то знал, как она любит своего отца, то, наверное, заплакал бы от того, насколько это сильно. Он гладит по голове и целует из раза в раз, не желая отпускать в другой город.       — Я тебя тож, па, — отстраняясь и целуя того в кончик носа.       Это вроде как традиция у них.       Отец улыбается и, взъерошив волосы в последний раз, кивает ей на дверь. А она, улыбаясь, забирает свой рюкзак и вылезает из машины, слыша отборный мат в сторону тех, кто сигналил всё то время, что они прощались.

***

      Она сидит в машине таксиста.       И на удивление едет одна.       Больше пассажиров нет.       Сердце не рвётся из груди, и на улице солнце яркое сияет.       Виолетте хорошо, музыка играет в наушниках нормальная. Кажется, это AC/DC. Она с закрытыми глазами лежит, в руках держа ту самую ленточку из магазина, и представляет, что приезжает туда, где её ждут.       Приезжает, и её встречает любимая девушка, которой она дарит нежный поцелуй после стольких дней разлуки.       Виолетта не помнит, когда видела Веронику в последний раз не на экране телефона. Не помнит, оттого представляет, и сердце начинает всё громче стучать в ушах. Оттого душа от трепета и мандража с ума сходит, дрожью всё трясясь.       Виолетта в своих мечтах купается, оттого не видит, что машина идёт на обгон.       Виолетта в своих мечтах витает, не слыша сигнал машины, что едет навстречу той, что фуру обгоняет.       Виолетта улыбается с закрытыми глазами, не видя, что из глаза водителя катится слеза.       Она не слышит:       — Прости меня, девочка.       Она лишь чувствует, как машина вылетает с дороги и переворачивается несколько ебучих раз.       Она теперь не слышит и не видит ничего, потому что мертва.       Только в руках ленточка уже не белая, а красная лежит.       Кажется, Виолетта её сжимала, пока последние аккорды в своей жизни слышала.       Из наушников, что выпали, раздаётся, кажется, «The Show Must Go On».       Только Виолетта теперь ничего не слышит.       Только Виолетта теперь не может улыбнуться своей любимой песне.       Теперь Виолетта никогда не сможет повторить знакомые с детства строки.       Теперь Виолетта уже мертва.       Теперь Виолетта не сможет уже простить глупого водителя, потому что родители будут рыдать над её открытым гробом, пытаясь попрощаться.       Всё становится серым, блеклым, потому что Виолетта ушла уж точно навсегда и Вероника не знает, как ей жить.

***

      — Тебя нет уже три года. Фредерик Бегбедер ошибался, любовь не живёт три года. Любовь гниёт в могиле бесцельно прожитые мной три года, — и сжимается в руках ленточка       Та самая, что когда-то была белой с золотым тиснением.