А в наушниках играет Швец

Я слышу, как громко хлопает входная дверь. Как громко топают чьи-то ноги, иногда шаркая по полу. Открывается дверь, и ты стоишь в проходе. Злой, уставший и мокрый. Неужели на улице дождь? Ты снова недоволен. И снова, из раза в раз, сука, хлопаешь дверью. — Что случилось, Колючка? А ты вновь меня игнорируешь. Ложишься на кровать, кидаешь свой рюкзак ближе к шкафу. Тот с грохотом проезжает пару метров и останавливается. Ты злобно косишься на меня, кладешь руки под голову и падаешь на кровать. Даже не переоделся, сволочь! — Я недавно менял постельное, между прочим! — Мне похуй. Как же меня бесит этот твой пустой взгляд и заезженная фраза. Я даже не могу сказать, что больше. Ты просто пялишь в стену. И это тоже до искр в глазах раздражает! — Мне нужно с тобой поговорить. Эта фраза ничего хорошего никогда не предвещает. Особенно, из твоих уст. Что ж, я знаю, о чем будет твой монолог на ближайшую четверть часа. Догадываюсь, по крайней мере. Но я не думаю, что ты захочешь после своей пламенной речи о том, что мы «не пара вовсе» делать для «нашего с тобой счастья» что-либо еще. Тебя просто не хватит на это. Ты – слабак. Ты умеешь только говорить, и, признаю, у тебя это отлично получается. И вот прямо сейчас ты открываешь рот, чтобы начать долбить мне мозг о несовместимости наших характеров. А я лишь незаметно для тебя в наушниках включу Швец. Когда ты занят чем-то, то не обращаешь на меня ни малейшего внимания. Представляешь, а раньше я на это обижался! Сейчас же ловлю выгодные минуты, которые омрачает лишь твой нескончаемый бубнеж. Я смотрю на тебя. Все, что вижу, такое родное — скулы, хмурые густые брови, спутанные, лохматые волосы, любимая толстовка и глаза… такие строгие, вечно стреляющие молниями и полные ненависти, жаждущие крови и страданий. Моих, конечно. Но, Во имя Фёдора, ты действительно думаешь, что меня это задевает? Ты веришь, что я обижаюсь на ненависть и презрение к себе? Ха-ха, какой ты дурак. Это лишь сильнее раззадоривает мое желание нагадить тебе при первой удачной возможности. Знаю-знаю, тебе не нравится мой характер. Однако что-то в нем есть, не так ли? Ты молчишь об этом, но я-то не тупой, понимаю, что ты кайфуешь от моего умения красиво послать кого-то, на кого мы оба хуй клали. Ну, или кидали гнилые помидоры прошлым летом. Помнишь лицо Феликса? Ха-ха, а шутка про его схожесть с этим помидором во время гнева даже Зонтику зашла! Да что уж там таить — я видел, как Курилка улыбнулся. Ты говоришь, что наши отношения с тобой — нездоровые. Что так продолжаться не может, что нужно заканчивать попытки менять себя и просто оставить это гиблое дело. И вот отсюда вытекает вопрос: А разве я пытался себя менять? От понимания, какой ты глупый и наивный, хочется прямо сейчас перебить тебя — хах, я знаю, как ты это ненавидишь — и громко, истерично давясь садистским удовольствием, смеяться. Это мило. Ты так заботишься о нас. Так стараешься не задеть меня своими словами, при этом прячешь всю эту заботу за напущенной злостью. Это бесит. Ты так заботишься о нас. Так стараешься сохранить то, чего не было. Так свято веришь, что между нами что-то когда-то было. Думаешь, что мне прям дохера нужны все эти слова. Ты обещаешь закончить все постепенно. И тут я не выдерживаю. Все, пора заканчивать этот депрессивный роман. — Да не любил я тебя никогда, придурок! Давай уже просто разойдемся, без этой актерской игры. Тебе самому, я знаю, не дохуя это все надо, — да-да, тебе абсолютно плевать. Ведь на твоем лице не дрогнул ни мышц. Я сторонник двойной игры, и ты это знаешь. Но только не когда я попадаю в лапы актера сия спектакля. Твоя игра слишком проста в разоблачении, особенно для меня. Я умею читать людей. Ты тоже умеешь, но, согласись, прочитать меня сложно. Несмотря на показушную тупость, я умен. Интересно, кто бы выиграл в викторине — Я или Куромаку? Нет, не интересно? Что же, мне не жаль. Я знаю ответ обиженного на весь мир Колючку. Комната погружена в молчание. Мы оба стоим и прожигаем друг в друге дыры. Запоминаем каждый миллиметр тела, которое некогда считали «своим». Нет, я, безусловно, знал о пустоте наших с тобой «я тебя люблю» еще с самого начала. Но, как говорится, надежда умирает последней. Привет, Данте! Знаешь, а ведь надежда на искренние чувства у меня и правда была. Затерянная, слабая, а после добитая мной же. — Я знаю, — ты молча смотришь мне прямо в глаза, хоть и не видишь их под линзами зеленых очков. И как тебе это удается? Ох, даже так? Ты знал? Не ожидал, если честно. Я думал, ты более глуп. Ну, с кем поведешься, от того и наберешься, верно? Колись, я же знаю, что сам бы ты к такому не пришел бы. Ну же, ответь, кто дал тебе подсказку? А у меня в наушниках поет Швец. Знаешь, слышать ее голос в тысячу раз приятнее, чем твой раздражающий бас. Ты бы, наверное, сказал то же самое, но только по отношению ко мне. Твои глаза уже прожгли меня насквозь. Красные от негодования зрачки бегают по моему телу. Жутковато, если честно. Однако меня такие действия не напугают! — Так забавно. Я бросаю эти слова, даже не думая, как ты их поймешь. Мне, знаешь ли, все равно как-то. Да и тебе, раз ты даже глаза не закатил, как обычно делаешь при каждом моем выебоне. Эх, а ты все стоишь на том же месте. Даже скучно как-то стало. Ну, где же крики, мольбы остаться, слезы, оскорбления? Хоть какая-то реакция на мое наплевательское отношение к нашим отношениям — ого, какой каламбур! — будет? Вот встретились же два пофигиста, блять. Даже не посмеяться с тебя. — И долго стоять так будешь? Эй, отомри, епта! — я щелкаю пальцами, кривляюсь, но, сука, ты все еще не обращаешь на меня внимания! Мне такое не нравится… ах, вот оно что. Ты пошел другим ходом. Ты не будешь умолять остаться. Ты заставишь меня это сделать. И вновь ты просчитался, и вновь я угадал твои намерения. Я ухмыляюсь тебе в лицо. Ты хмуро смотришь на меня. Любого другого на моем месте бросило бы в дрожь. Я уверен, ты этого и ждешь. Но, ха, я же не Зонт, я не так сильно забочусь о своей шкуре, как эта Тряпка. Мы же оба пиковые, оба склонны рисковать. Нам нечего терять. Видимо, именно так мы оба и рассуждали, целуясь в первый раз. Я буквально ощущаю тысячи молний, электризующих все вокруг нас. Глаза в глаза — прям, как я люблю. Ладно, сдаюсь. Ты выиграл в эти гляделки. Но, Во имя Федора, твои губы слишком прекрасны, когда блестят в темноте, как на них не смотреть? До сих пор я не разгадал эту загадку — как у тебя так получается? Твоя очередь ухмыляться. И, блять, это сводит с ума. Ты не представляешь, как мне хочется укусить, исцарапать, почувствовать вкус крови на языке, целуя тебя. А потом уйти. Навсегда. А Швец все также играет в наушниках. Я не выдерживаю — это невозможно! Я подойду ближе, схвачу за плечи и вопьюсь губами к тебе. Боже, как же это пьянит! Как же я люблю целовать тебя, ты не представляешь. Ой, чего же ты рычишь? Не нравится вкус крови на губах?.. Давно должен уже был привыкнуть, ведь я так люблю тебя кусать, ха-ха! Нет-нет, Колючка, дальше губ я не зайду. И даже не надо рычать и облизывать. Ты знаешь меня. Поэтому берешь все в свои руки. Хватаешь за ворот футболки, тянешь на себя, заставляешь повиснуть и схватиться за плечи. Ну, куда ты денешься от царапин на них, скажи мне? Верно, никуда. Ах, а ты целуешь грубо. Заставляешь открыть рот, проводишь по клыкам, царапая о них язык. Ну ладно, все, прекращай, а то мне стыдно за такое откровение. Я вообще-то планировал уйти навсегда… Снова. Ты вновь заставил меня остаться. А в наушниках играет Швец… Ты вновь влюбил меня в себя. И вновь не дал уйти красиво… Сука!