My little human

— О боже… — запрокинутая голова и стиснувшие постельное белье пальцы. Бедра сжимающие талию сильно и прижимающие два тела как можно ближе друг к другу. Глухой стон, тонущий в аккуратной ладошке, и капельки пота, стекающие по гладкой коже. Искусство. — Чонсон… Собственные зубы кусают нежную кожу, сжимают тонкую талию и направляют. Помогают двигаться навстречу и доставлять обоим ещё больше наслаждения. И этот контраст — между их ладонями, где одна маленькая и аккуратная, а вторая — шершавая и грубая, но все равно касающаяся со всей нежностью. Их голоса, вырывающиеся из груди каждый раз, когда бедра соприкасаются с бедрами, тонущие в чувственном поцелуе и такие разные в своей тональности. Их движения… Они идеально смешиваются друг с другом, и одному богу известно, как удается из резких и глубоких толчков и мягких, плавных движений навстречу сплести нечто правильное, красивое и утонченное. Чонсон рычит, взглядом проследовав за закатанными глазами, ловя острым слухом еле слышные, приглушённые непристойные звуки. Это все так сильно сводит его с ума. Мягкие черты лица, нежный голос, милые ямочки и страсть, граничащаяся с некой трогательностью в каждом движении. Чонвона хочется съесть. Выпить до дна, ощутить сполна сладкий вкус на своих губах и все равно не насытиться. Хочется сделать так, чтобы никому больше не принадлежал, кроме него, чтобы был рядом вечность, а момент прощания не наступал никогда. Но нельзя. — Чонсон! — короткий вскрик, после которого следуют крепко вцепившиеся в плечи пальцы и напрягшиеся под пальцами мышцы, и Пак понимает — он на грани. — Я…ах… — Хороший мальчик. — тело под ним обмякает, грудь вздымается часто, а крепкая хватка на плечах перетекает в нежные поглаживания по задней части шеи. Чонвон затихает и из последних сил старается и дальше сжимать чужую талию и двигать бедрами в ответ, несмотря на накатившую усталость. И Чонсону хватает пары движений. И в тот момент, когда разум затуманивается, а перед веками взрываются тысячи фейрверков, он понимает — поменяйся они местами, он бы без раздумий принес себя в жертву тому, кто прямо сейчас лежит рядом и мягко гладит по спутанным волосам. Будь Чонвон из тех, кого люди прозвали бесчувственными хищниками, а Чонсон — самым обычным человеком, по чьим венам кровь течь никогда не прекращала, он бы позволил ему с собой сделать все, что угодно. Джей бы пожертвовал собой ради него, сделал бы все, он знает. Потому что будь он самым обычным человеком, или же бесчувственным существом, чье сердце перестало биться веки назад, — неважно — перед этим взглядом кошачьих глаз и милой улыбкой, которая обязательно с очаровательными ямочками, устоять бы не смог ни в коем случае. — Чонсон. — Чонсону, на самом деле, не нужно спать, как и всем тем, кто своим существом похож на него, но рядом с Яном, благодаря ощущению его мягких пальцев, поглаживающих затылок, под чарующий, успокаивающий голос, он готов заснуть хоть навечно. Главное — чтобы Чонвон оставался рядом. Говорят, вампиры любить не умеют. И Чонсон думал когда-то точно также… — М-м? — сил нет, даже несмотря на то, что уставать он физически не может. Тело расслаблено, двигаться и терять ощущение тепла от чужого тела не хочется. Хочется лежать, чувствовать его всего, ощущать сладкий аромат, слушать красивый голос, напевающий незнакомую мелодию. Рядом с Чонвоном Чонсону хочется жить. Говорят, вампиры любить не умеют. Но как вы тогда объясните то, что увидев Чонвона Джею вдруг захотелось смотреть впредь лишь на него? Как объяснить то, что Чонсону хочется перегрызть глотку каждому, кто вдруг посмеет обидеть младшего или попытается его у Пака отнять? Как понять то, как Джей чувствует быстрое биение навсегда замершего сердца каждый раз, когда Чонвон ему улыбается? — Я хочу, чтобы ты… — голос подрагивает, а пальцы прекращают мягкие движения. Чонсон открывает глаза и сталкивается взглядом с потемневшими зрачками и стойкой уверенность на их дне. — Я хочу… — Чего, Вон-и? — веки напротив опускаются, тонкие теплые пальчики сплетаются с его — холодными и грубыми. Чонвон выдает на одном дыхании: — Укуси меня. — и смотрит так, чтобы у старшего не возникло никаких вопросов, чтобы не спрашивал ничего и легко прочитал во взгляде уверенность в том, что только что сказал. Кровь Чонвона сладкая, самая вкусная из всех, что Чонсон когда-либо пробовал за свою некороткую вампирскую жизнь. Она точно такая, как весь Чонвон, каждый участок его кожи, каждый вздох, каждая мягкая улыбка. И увидеть такую в данный момент — превыше всего. Чонвон все решил. Чонвон не боится. И Чонсон делает то, о чем его просили. Нежно, аккуратно, выцеловывая всю кожу в области шеи, поглаживая мягко по бедрам и крепче сжимая маленькую ладонь в своей. Чонвон дрожит, когда клыки старшего прокусывают тонкую кожу. Первые струйки крови касаются острых клыков, стекают по подбородку и просто сводят с ума. Чонсон знает, это только начало, но останавливается на мгновение, отстраняется от тонкой шеи и заглядывает в глаза. Чонвон на его беззвучный вопрос утвердительно кивает. И это значит одно — Чонвон Чонсону доверяет точно так же, как Чонсон ему. Чонвон Чонсона точно также…любит, как и Чонсон его…