увидимся во снах

Позади темнеет небо, показывает россыпь мерцающих звезд, а впереди — уходящее за склон солнце и скрывающий за собой целый мир океан. В воздухе легкий шлейф соленой воды, сакуры и спелой фиалковой дыни. Тихими отголосками доносится смех детей и жужжащий рой торговцев, закрывающих свои прилавки. Кадзуха оглядывается на деревню, которую они оставляют теплым воспоминанием в своих сердцах, делает глубокий вдох:       — Здесь было уютно, — и, помахав рукой маленькой девчонке, чья семья приютила их на несколько дней, пошел вслед за другом. Извилистые тропы переплетались между собой, путали порой своим изобилием, а порой — отсутствием. Ноги устало шаркали по земле, пиная мелкие камни и поднимая в воздух пыль. Над головой уже давно не было и намека на солнце, лишь звёзды, что сияли на иссиня-черном небе и соединялись во всевозможные созвездия. Вокруг тишина, лишь иногда разрушенная шелестом деревьев. Уставшие друзья решают сделать привал, только завидев давно покинутый на вид лагерь Похитителей сокровищ. Они аккуратно складывают мечи, находят немного хвороста, разводят костер и, словив несколько чаек, садятся друг напротив друга. Мясо потихоньку томится в котелке, путники рассматривают звездное небо, словно видели его впервые, и порой перекидываются парой незамысловатых фраз. Отвлекает их шум возле и жалобное мяуканье.       — Хей, дружок, ты голодный? — обращается Томо к котенку и гладит его между ушек. Тот подставляет морду под руку и начинает мурчать. Они с минут пять пытались выбрать кличку котенку, перебрали, кажись, все, что можно было, но тот не отзывался ни на одно из них. А когда мясо приготовилось, бросили это дело и принялись за ужин, так и оставив маленького приятеля без имени. Сначала они молчат, каждый думая о своем, а после начинают незамысловатую беседу о том, о этом. Иногда Тома вставлял шутливые издевки над другом:       — Ох, та девчонка так мечтательно на тебя смотрела! Ты смущаешься? Ох Святые Архонты, мой милый друг Кадзуха покраснел! — и звонко смеялся, когда на него смотрела пара закатывающихся глаз. Томо гладил котенка, пока тот сладко спал на его коленках, а Кадзуха рисовал незамысловатые узоры на песке. Их разговор был непринужденным и легким, без обид и напряжения. До момента, пока Томо вновь не принялся за размышления о том, о чем Кадзуха желал бы никогда не слышать — Мусо но хитотати.        — Это вершина мастерства сёгцна Райдэн, символ безграничной силы. Его можно увидеть лишь при исполнении «божественного наказания», — словно заученный стих вторил Кадзуха.       — Должен быть кто-то достаточно храбрый. Всегда найдутся смельчаки, готовые бросить вызов молнии, — ответил Томо и взглянул на чисто небо, без единого намека на всё ту же молнию. Друзья совсем немного подискусировали на эту тему и, ни к чему не придя, решили лечь спать. Завтрашний день сулил им много приключений. И теперь их уже трое. Кадзуха, Томо и пушистый белоснежный котёнок, любящий путешествовать на руках. Так и было, не только пришедшее для них «завтра», но и десятки таких, дошедших до счета нескольких месяцев, остались в сердцах уютными воспоминаниями. Томо и Кадзуха повидали каждый уголок Инадзумы, часто тренировались до изнеможения днем, а вечером — теплые дружеские посиделки у костра. Совсем недавно они решили остановиться в маленькой деревне на отшибе острова, чтобы перевести дух и закупить необходимые вещи для дальнейшего путешествия.       — Быть может прогуляемся? Вдруг кому-то понадобится помощь, — затягивая волосы в хвостик, предлагает Томо и смотрит на пьющего чай Кадзуху. Ответом послужил утвердительный кивок, последний глоток чая и отставленная в бок чашка. Жители этой деревни любезно выделили путникам старый, ветхий домик, но за ночлег сходило и уже было хорошо. Друзья неспеша оделись, попутно болтая о том, что стоит навестить миловидную бабулю, которая приходилась женой старосте деревни, и то, как все бурно отреагировали на их Глаза Бога. Таких на всю деревню был только один, его обладателем была очаровательная девушка. Она мило смутилась и пыталась спрятать свои красные щеки, когда Томо заговорил с ней, а еще постоянно запиналась и, в итоге, убежала от них, словно они воспламенились, так и не назвав своего имени. Именно эта девушка забежала к ним в дом, беспардонно и без стука, едва ли не снеся Кадзуху, который в этот момент хотел открыть дверь.       — Уходите! — в слезах прошептала она и свалилась на коленки. — Вас найдут! Томо переглянулся с другом, чтобы убедиться в том, что тот так же, как и он, явно не понимает, что она говорит и что имеет в виду. Он подходит к ней и спускается на коленки в попытке убрать руки от её лица, чтобы хотя бы попытаться разобрать, что она бредит. Девушка продолжала говорить что-то несвязное, слова, вырванные из контекста, не облегчали задачу, а только усложняли. Охота. Глаз. Поймают.       — Тише, — Томо уволакивает девчонку в объятия и аккуратно гладит по голове, — сделай глубокий вдох и скажи мне, пожалуйста, что случилось. Она громко всхлипывает, жадно хватает воздух и все утирает слезы ладонями. Истерика все не отступала от бедной девушки, а Томо не оставлял попытки ее успокоить, гладя ее по голове. Вокруг них мельтешил Кадзуха, предлагая ей воды, и жалобно мяукал кот, глядя на всех своих огромными зелеными глазами. Они потерялись в минутах, пролетающих мимо и утопающих в слезах девушки, но та, вроде бы, начала потихоньку приходить в себя.       — С-сегунат, — жадно глотнув воздух, она запинается и прикрывает глаза, — объявили охоту на Глаза Бога, — пересилив себя и свою истерику, выпаливает девушка на одном дыхании. Это было началом неизбежного худшего конца. Казалось, что внутри все оборвали. Без всяких объяснений. Без всяких причин. И отныне не будет той беззаботности в приключениях, да и приключений тоже больше не будет. Лишь бегство. Местами трусливое, местами отчаянное. Но никогда не имеющее конца, пока ноги ступают по земле Инадзумы. Несколько дней друзья провели в размышлениях о случившемся в том самом старом, ветхом домике. Кадзуха старался убедить друга бежать с Инадзумы, а Томо лишь твердил о храбрости бросить вызов молнии. Много было сказано слов об этом, и многие из них были на повышенных тоннах. Ни к чему не приводящие споры, они говорили о абсолютно противоположном и не понимали друг друга. Не слышали. И даже не старались.       — Я должен попробовать! Быть может, я справлюсь.       — Даже, если и так, твой Глаз Бога заберут и ты останешься ни с чем. Этот риск неоправдан и не стоит своих усилий. Будь благоразумным, Томо, это невозможно. Одной ночью, сидя на траве под звездным одеялом, Кадзуха размышлял о последних днях. Он, лишившись всего, что было дано ему при рождении, лишается и того, что получил относительно недавно. Это в очередной раз без всякого сожаления режет и без того израненное сердце. Кадзуха не знал, что ему делать. Уйти — развязать руки Томо, чтобы тот все же дал сопротивление молнии. И это единственное, что он понимал во всем этом, что он — причина, почему его друг все еще не сделал это. Кадзуха смотрел на звезды и надеялся найти в них ответ. Услышать, как лучше поступить. Но они молчали. Лишь мерцали на иссиня-черном небе. Он копался в своих мыслях, но своими же руками едва ли не рыл себе могилу. Понимание, что здесь его ничего хорошего не ждёт, что жизнь не будет прежней, — было в голове, и Кадзуха поддался этому. Отныне, в Инадзуме, ему не место. Свободу, которой он так жаждет, ему не найти. На рассвете, едва ли лучи солнца замаячили на горизонте, Кадзуха уже стоял на пороге. Погладил кота и попросил его приглядывать за Томо.       — Теперь ты его поддержка, — сказал он, скрепя сердцем, и поднялся с полуприседа. Повернулся к другу, который стоял посреди коридора, и тяжело сделал вдох. Это далось ему тяжело, и сейчас ему больно оставлять непроизошедшие путешествия лишь в мечтах и во снах.       — Не делай необдуманных дел, которые потом не сможешь изменить, Томо, — Кадзуха грустно улыбнулся и, помахав рукой, быстро покинул домик. Лишь бы не вернуться. Лишь бы не передумать.