искусство только начинается

Мягкое пуховое одеяло приятно окутывает продрогшее за ночь тело. Кожа покрывается мелкими мурашками стоит только открыть на полные сутки окно, когда погода в последнее время особо не радует: ни дождя, ни тепла в ближайшее время не предвидеться. Целую неделю по небосводу гуляют тёмно-серые тучи, похожие на комок высушенной грязи или, что точнее, на засохшую гуашь на мольберте. Ханбин чуть дёргается во сне; он, лёжа на левом боку, просовывает правую руку под прохладную подушку и немного трётся щекой. Становится слегка беспокойным, словно чего-то не хватает (или кого-то). Сквозь полудрёму парень тянет руку к противоположной стороне кровати и резко распахивает свои глаза — пусто. Простынь не смята, одеяло не откинуто, подушка не тронута. Хан онемевшими пальцами трёт сонные веки, обращая внимание на электронные часы, показывающие ярко-красные семь тридцать один. Он — не жаворонок, чтобы подрываться ни свет ни заря, однако данное обстоятельство немного выходит за рамки обычного. Тяжело вздохнув и взъерошив пушистые волосы, Бин подтягивается, разминая после сладкой дрёмы плечи, и шаркающей походкой направляется в гостиную. И не ошибается. Чжан Хао сидит на стуле — сгорбленный, весь скрючившийся, словно того недавно охватил припадок, — аккуратно выводит точные линии на бумаге, заканчивая свой проект по проектированию. (В этот момент Хао думает только об одном: «надеюсь, старый хрыч подавится этой жалкой бумагой»). Он совершенно не замечает Ханбина, который стоит облокотившись о дверной проём и неотрывно (почти не мигая) наблюдает за тем, как скрупулёзно его молодой человек выполняет ненавистную домашнюю работу по ненавистному предмету. Можно только восхищаться, гордиться и ничего более. Сона всегда поражает эта настойчивость Хао: то, какие невероятные усилия он прилагает, чтобы добиться почти что идеального результата (потому что идеального ничего не бывает, но Чжан тут бы поспорил); то, с какой страстью, упорством и рвением тот работает, дабы показать всем, что Чжан Хао достоин большего, чем просто жалкие косые взгляды, ведь, по мнению некоторых индивидуумов, большой кошелёк мгновенно обеспечивает всё, что ты только пожелаешь. Как бы не так. Наверное, сам Чжан отнюдь был бы не против получать, что ему заблагорассудится по одному тихому щелчку пальцев, однако, — мир более суров, чем кажется на первый взгляд. Хочешь шика? Умей мастерить сам без посторонней помощи. В целом, его так учили, учат и будут учить родители. — Хао. Тот вздрагивает от внезапного упоминания своего имени. Быстро переводит затуманенный взгляд на Бина и тупо на него взирает. Шестерёнки в черепушке крутятся со скоростью передвижения ленивца, а правая рука не перестаёт хаотично трясти карандаш: это от нервов. После обеда — сдача рисунка и защита проекта, а он как будто и не готов; всё кажется ему не тем, как образы представляются в голове. Не те штрихи, не тот цвет, не та линия, не тот узор: всё не то, не то, не то. Так и до психа недалеко. — Ты снова не спал? Ханбин от волнения поджимает губы, но не наседает, не кричит и не торопит с ответом; бесшумно пересекает комнату, чтобы оказаться ближе, кладёт замёрзшие руки — снова не закрыл окно, чёрт бы побрал Хао, — на макушку и плавными движениями перебирает пряди спутанных волос. Чжан словно млеет от трогательной заботы, ластится поближе, как мартовский кот. Сон усмехается, но движения не останавливает. Старший заглядывает в глаза напротив, пытаясь определить, злится ли Бин, но не находит там ничего, кроме целой лужи переживания за него-дурного. И, может, капельку любви. — Прости, — на выдохе. — Было бы за что. — Есть за что, Ханбин-ни. Ровные брови младшего взлетают вверх; не то чтобы ему совсем-совсем не было обидно, что его вторая половинка уделяет учёбе больше времени, чем ему, но всё-таки это взрослая жизнь, — она подразумевает под собой некоторые жертвы. Отношения строятся не на обидах; крепкий фундамент заливается исключительно из взаимопонимания и умения уважать расставленные приоритеты исключительно на данный момент времени. По сугубо его мнению, конечно. Так что Сон определённо точно не видит никаких причин предъявлять, требовать и поступать эгоистичным образом. Учёба закончится, а они всё ещё будут друг у друга. — Ну за такие слова можно и по губам схлопотать, знаешь ли. Чжан Хао раскатисто смеётся; любовно мажет своим миниатюрным носиком по щеке Ханбина, выражая таким образом абсолютно безграничную преданность и тепло к родному человеку. Бережно чмокает своими сухими губами сначала с одной стороны, а затем покрывает поцелуями всё лицо; Хан только морщится. — Ну ты просто кошмар. — Это всё ложь! — Только в твоей голове. — Ну нет, ты меня любишь. Бин немного призадумывается, пока старший отбрасывает изгрызенный со всех сторон карандаш на край стола и потихоньку перебирается всем телом на Хана. Обхватывает своими тонкими ручками шею, утыкаясь лбом в неё же, и, принюхиваясь, улавливает тонкий запах ежевики с лавандой; возникает желание только запрыгнуть младшему на талию и стоять так вечно (желательно ещё проспаться). И чтобы сгорел этот университет со всеми его деньгами. Только работы жалко. Они шикарные. — Ты же знаешь, что люблю. Чжан Хао поднимает голову, чтобы отчётливо видеть блестящие карие напротив, удостаивая вниманием и любимую татуировку чуть ниже ключиц (она, между прочим, его самая любимая). Сон подушечками пальцев неторопливо проводит по позвоночнику, посылая приятную дрожь по телу. Хао бы растечься, как молочный шоколад, распластаться, да только долг зовёт (и совесть немного взывает). Он обречённо вздыхает, дышит слегка загнанно и молит Бога, чтобы это дерьмо поскорее закончилось, потому что отдыхать с Ханбином хочется сильнее всего на свете. Любить его хочется сильнее всего на свете. Целовать с утра, готовить пасту на обед, смотреть отвратительные шоу после ужина и получать дозу испанского стыда, чтобы потом бесить младшего; показывать, доказывать из раза в раз: Сон Ханбин достоин всего самого лучшего, что есть в Чжан Хао. Да и вообще в целом мире. (пусть эта учёба сдохнет уже) — Эй, Хао-хён. — М? Бин делает своеобразный замочек на пояснице старшего, дабы тот не сбегал сейчас вновь в архитектурный мир, и сладко-приторно улыбается. Оставляет долгий поцелуй на лбу, а затем отпускает. — Ты со всем справишься, хорошо? — подталкивает его к удобному стулу. — Не зря мой хён столько работал, верно? Чтобы доказать этим несмышлёным дуракам, что ты самый-самый старательный, замечательный, умный. Кивает сам себе, пока Чжан внимательно слушает каждое слово, наблюдая за мимикой человека перед ним. То, с каким остервенением тот пытается доказать всему миру, что парень чего-то стоит, достойно исключительного восхищения. Это… надо сказать, приятно греет сердце. — Кстати, хён, ты знал, что поговорка «и швец, и жнец, и на игре дудец» была придумана специально под тебя? Всей жизни не хватит, чтобы объяснить любовь Чжан Хао к Ханбину. Однако, можно попробовать. Игра стоит свеч. Но всё потом. Сейчас он только тянет за чужие руки к себе поближе, обнимая поперёк живота, и радуется, что во всём мире Хао достался именно ему. — Ложись досыпать, чудо. — Только когда ты вернёшься.