Я не буду говорить

***

Крупная дрожь охватила Дарена. Поджав искусанные губы, он провёл дрожащей рукой по непослушным кудрям. Лёша сидел и, выдыхая терпкий дым, жался щекой к ноге Кубанова. Им не о чём говорить, совершенно чужие друг другу, будто забывшие общий язык. Крупная цепь на шее Ростова отстегнулась и упала на пол. Чёрная кожанка со скрипом была стянута с расслабленных плеч. Неторопливо, с оттяжкой, Дарен убирал со своих глаз всё, что ему не нравилось. У него мало времени, мало сил, мало возможности повлиять на Донского. Любым способом остаться с самым дорогим для себя человеком кажется важным. В отличии от Краснодара, Азов больше не хотел говорить с Лёшей, он сдался, опустил руки и позволил делать всё, что вздумается. Всегда было так. И при Петре и при Ленине, отцу всегда было легче отвернуться. Словно сбруя весь торс в ремнях, на которых токарей больше, чем на всём чёрном рынке. А на одной даже надпись «Брату» не Дареновым почерком. Ремни Краснодар расстёгивает тоже и бросает на диван. По квартире прокатывается оглушительный стук, будто стреляет по вискам Кубанова, и он наклоняется, подставляя беззащитную шею. После смерти Наринэ, его прекрасной невестки, Лёша подпускал к себе лишь Дарена, они были связаны как никогда… А потом появился Одесса. Угловатый, высокомерный и смешливый, такой какой нужен был Донскому здесь и сейчас. Сигарета без фильтра крошится и рассыпается в смуглом кулаке, глаза зелёные смотрят, примеряются. Зубы белые, с остервенением кусают тонкую кожу на шее. Дарен скрючивается, тихо роняет слезы и крепче прижимает к себе трясущегося Лёшу. Май — его самый нелюбимый месяц, Ростов превращается в бешеный комок нервов, рвёт и мечет, бешено оглядываясь. Краснодар ему в это время нужен потому, что никто не поймёт, не примет его горьких слёз. Никто не достоин видеть той слабости, с которой он впервые, на всеобщем собрании, встретил Нахичевань. Она была старше Наринэ, краше и теребила незаживающие раны своей улыбкой. Армянка до мозга костей, не такая как Нор-Нахичевань. Лёша смотрел на неё и больше ни на кого, ни Одесса, ни Москва, ни, тем более, Краснодар не удостоились взгляда. Но ночью, в тишине холодной квартиры у обшарпанного дивана которому больше сорока лет. На полу, на паркете с квадратными модулями, с побелевшим ковром посередине. За зашторенными окнами, за запертыми дважды дверями, вдали от столицы. В холодных руках Донской держит сердце Дарена, оба понимают, оба осознают. Завтра они снова будут орать друг на друга, Кубанов будет ненавидеть своё несчастное сердце. Диван скрипит. Пуговицы отрываются и летят во все стороны. Не стон, а скорее щенячий скулёж вырывается из горла Кубанова. Он всем видом просит не останавливаться, не прекращать пытки, к которой Дарен привычен. Никогда Краснодар не жалел о сделанном им выборе. Он не хочет забывать, не хочет не думать о том, что Лёша видит в нём своё лекарство. — Когда же это кончится? — Хнычет Кубанов, сам не осознавая, что имеет в виду. А Ростов молчит. Лёша не знал, как дарить любовь, но Дарен принимал её любой. Единственный его луч света, всё, что у него осталось в рухнувшем песочном замке целым. Хватит и одной ночи, пока рассвет не разбудит тьму Ростова-на-Дону. Поздно жалеть. Осталось только глубже спускаться в пучину густого и холодного мрака.