Добрее рассказа Брэдбери

Утро, оно же вечер

Темноты после пробуждения Марьяна не боится. Несмотря даже на то, что её окружает не только чернота, но и полное отсутствие звуков. Казалось бы, это так похоже на Пустоту… На вот то жуткое, беспощадное Ничто, которое сначала дарит истерзанной душе облегчение, а потом сжимает её со всех сторон, стремясь раздавить, уничтожить навсегда… Но нет. В Пустоте не было ничего осязаемого. А Марьяна, проснувшись, чувствует, что глаза плотно закрыты неизменной чёрной тряпкой. А в ушах — затычки, которые надёжно защищают от всевозможных шумов. И благодаря всему этому она может — пусть не всякий раз так получается — более-менее нормально высыпаться. А сейчас пора высвобождаться из спасительного плена темноты и безмолвия. Постепенно, без резких движений выбираться на волю. В свою сбывшуюся Сказку… Сказка эта похожа на фантастический рассказ Брэдбери «Всё лето в один день»: дети живут на Венере, где Солнце появляется раз в семь лет — и то на каких-то жалких два часа. Но всё-таки она, Сказка, намного добрее, чем эта история про Венеру. Интересно, увидит ли Марьяна сейчас Солнце… Вернее, золотистые лучи, весело заглядывающие в родное окно… Да. Вот они — показывают ей время… Давным-давно научилась она, проснувшись, определять время по форме солнечных пятен на стене… Ну-ка, не слишком ли поздно? Нет. Самое время просыпаться — где-то половина пятого. Если собраться за полтора-два часа — можно будет так чудесно погулять по родным дорогам… Полюбоваться закатом, — особенным, родным для неё закатом. Нигде больше таких не бывает. Только здесь, дома… На любой другой земле само Солнце всегда казалось ей чёрным… Липы — родной Липы, которую Марьяна помнит столько, сколько помнит себя — нет. Виной тому — люди. Существа, которых она боялась и ненавидела с самого детства — за очень, очень редким исключением. Существа, у которых нет сердца. Для которых деревья — вообще не живые. Будто предметы, что ничего не чувствуют, и поэтому их можно уничтожать без жалости. Но всё же вокруг неё — Сказка. Проснуться в родных стенах, которые помнят тебя совсем маленькой, — это уже Сказка. Особенно если тебе приходилось быть беспощадно оторванной от родного Дома. Родной земли. Родной Музыки… Пора позволить ей, Музыке, вливаться в уши целебным потоком. Затычки пока что своё отработали. Вот и она, Музыка. Голоса родных птиц — кольчатых горлиц и стрижей. Звяканье посуды на кухне. Мурлыканье… И дыхание… Ровное, спокойное. Знакомое Меларке с того времени — многих-многих дней и ночей, которые в нашем мире умудрились втиснуться в считанные часы, — когда шли они по чудесной, непостижимой сказочной Дороге втроём. И вот так же просыпалась она каждое утро — вернее, каждый вечер, ибо путешествовали они по ночам — под пение вольных птиц, мурлыканье и… — Обормот! — зашипела Марьяна. — Ну кто так делает?.. Свинтус ты самый настоящий, а не кот… Мерное, безмятежное дыхание сменилось недовольным сопением. Ну, а нахальный серый кот, не переставая мурлыкать — что твой трактор! — преспокойно перепрыгнул узенький проход между двумя старыми кроватями. — Свинтус… — повторила его хозяйка. — По Зеленскому потоптался — теперь по мне, как по тротуару… Добурчать ей не дал звук открывающейся двери спальни и мамин голос: — Проснулись? — Я-то сама проснулась… — махнула рукой Марьяна и нежно дотронулась до нахального чёрного носа ласкающегося к ней Обормота. — А этот вот вредитель Зеленского разбудил… «Вредитель» между тем сиганул с её кровати на пол и, задрав хвост, начал выписывать восьмёрки вокруг маминых ног. Мол, не найдётся ли для бедненького-голодненького кота чего-нибудь мур-вкусненького? — Идём, идём… — легонько подтолкнула его мама ногой к выходу. — Молочка тебе налью… А вас блины ждут не дождутся… Володя, вытаскивай эту засоню из-под одеяла и иди кушать. Ты ж так голодным на кровать и свалился. А весь день пробегал туда-сюда, пока она спала… Закрыв дверь и продолжая ворчать, мама повела Обормота на кухню. А Зеленский, перевернувшись на бок, ласково провёл ладонью по обнажённой до локтя руке Марьяны. И она, тихонько вздохнув, закрыла глаза… Он знает, как сильно, как отчаянно нужны ей прикосновения. Прикосновения человека, который, она верит, никогда не обидит её. Верит, и поэтому не боится его… — Мелларка моя… — с бесконечной нежностью прошептал Зеленский, продолжая гладить её руку. Даря ей долгожданное, нужное как воздух человеческое тепло… Десять дней. Десять быстротечных, как те заветные два часа под Солнцем, дней… Ровно настолько он здесь. А потом — уедет вместе с её мамой в столицу. И Марьяна останется в родном Доме с Обормотом. И будет, как и всегда, слушать пение родных птиц и гулять среди родных деревьев. Поэтому-то Сказка, окружающая, обнимающая её, и добрее рассказа Брэдбери. Бесконечно добрее… «Меларка» значит «неприкаянная». «Мелларка» же — «нашедшая свой Дом». Зеленский хорошо знает это, ибо читал уже кое-какие из сказок Марьяны. Потому и назвал её только что Мелларкой. И она знает, что, как и в сказке про Мелларку, это навсегда. Не быть ей больше неприкаянной. Не мучиться больше душой. Не оставят её. Не бросят. Не одна она — пусть и пролетают десять дней, будто два часа… нет — две минуты. А потом — долгие месяцы разлуки… Но если знаешь, что Солнце непременно покажется тебе, — переживёшь какую угодно тьму. Да и не может быть настоящей тьмы в родном Доме. Там, где каждое дерево помнит тебя карапузихой и любит так же сильно, как ты любишь его…

* * *

Встретиться условились под заветной Осиной. Зеленский ещё никогда не был здесь — то есть в нашем мире. Но помнит Сказочную Долину — так называет её Марьяна, — потому что именно туда привела их в конце концов Дорога. Там, в чудесном запредельном мире, Долина выглядела неизмеримо более… настоящей. Но всё же Марьяна всегда чувствовала здесь Чудо. Волшебство. Сказку… Может быть, поэтому она и любит Сказочную Долину больше всех мест на своей родной земле. Кажется, вот-вот откроется здесь путь в чудесное Неведомое. Путь, ведущий прочь от этого мира, который задыхается… нет, утопает. В крови и грязи… Около года назад, однако, мир вздохнул свободнее: сгинул наконец сумасшедший диктатор, без повода начавший ту страшную войну. Войну, что унесла сотни тысяч жизней. А покалечила сколько — не сосчитать. За этот год Марьяна успела выкарабкаться из когтей смерти, подняться с больничной койки и вернуться домой. В родную квартиру, которую война оставила покалеченной, но не уничтоженной. И которой — как и самой Марьяне — отчаянно нужна была забота. Но любить её саму и её Дом, равно как и заботиться, было кому. Это ли не Сказка? Пусть состояние здоровья у неё осталось такое же плачевное, как и до тех четырёх суток в коме. Пусть она может засыпать, лишь наглотавшись лекарств, закрыв глаза чёрной тряпкой и заткнув уши. Пусть не может носить тяжёлого и ходить быстрее черепахи. Но стоять вот здесь, под родной Осиной, и ждать родного человека, — это Сказка. Самая настоящая Сказка… Хотя ждать уже не надо. Вон он, Зеленский — поднимается по заветной тропинке через холм, что служит подножием для того, где растёт Осина. Ещё чуть-чуть — и… — Кости мне сломаешь… — рассмеялся он. — А говоришь, силы никакой нету… Давно ждёшь, Марьяша? — Не очень, — отвечала она, не в силах отпустить его, оторваться от родного живого тепла. — Ну, как всё прошло? — Пообщался, — сказал Зеленский, осторожно поглаживая Мелларку по волосам. — Ух и народу на Центральной площади собралось… Попросил их, чтобы нас с тобой не трогали… Ну, надеюсь, так и будет. — Я тоже… — вздохнула Марьяна, отпустив наконец его… но тут же взяв за обе руки. — А закат? Мы успеем? — Должны, — кивнул он. — Но только если прямо сейчас спустимся… Я пойду первый. И они, попрощавшись с доброй Осиной, стали медленно спускаться по тропинке. Там, где спуск был особенно крутой, Зеленский крепко держал Марьяну за руку. И она уверенно шагала вперёд… Полюбоваться закатом — так похожим на тот, сказочный! — они и правда успели. — Вот тут — помнишь? — я легла на землю… — прошептала Мелларка. — Обняла её… — так же тихо отозвался Зеленский. — Помню… Такое разве забудешь… — Нет… — одними губами произнесла она, глядя прямо в добрые, родные карие глаза. — Если хочешь помнить — никогда не забудешь… Смотри! Вон то Облако похоже на Птицу! Как тогда… Помнишь? — Помню… — шёпотом отвечал он. — Пусть никогда больше тут не будет войны… Облака здесь всегда были сказочные. Необыкновенные, будто не из нашего мира. И на какой-то миг двоим людям, которые год назад побывали вместе в чудесном мире-Сказке, показалось, что Сказка эта вернулась к ним… Но тут мимо них — вверх по тропинке — прошли люди. К счастью, не остановились, узнав бывшего Президента. Уважили его просьбу не беспокоить их с Марьяной на прогулке. Только бы так было и дальше… — Пойдём… — тихонько сказала она, мягко потянув его за руку. — Ох и намучаешься ты со мной, пока будем по тому подъёму ползти… — Ты уверена, что тебе не повредит? — Сильно не должно, — серьёзно ответила Марьяна. — Это всё-таки не подъём по той тропинке… Если я совсем перестану нагружать мышцы — они же атрофируются. — Ну, это тебе не грозит, — покачал головой Зеленский. — Ты же, пока я с людьми на Центральной площади общался, успела аж до Белой Акации и назад пройтись… Расскажешь, как прогулялась? — Сначала ты расскажи, что делал, пока я спала, — нежно проговорила Мелларка. — Ой-ёй… — театрально закатил он глаза. — Нам дороги хватит, чтобы я всё перечислил? — Хватит, — засмеялась она. — Мы же на подъёме раз сто будем останавливаться на отдых… Кстати, до подъёма ещё далеко. А тут, на улице Мичурина, есть кое-что интересное. — Например? — Развалюха, которая бывший магазин. Но это в нашем мире. А в моей сказке там старинный дом, куда Уважакли полезли искать клад… — А кто такие Уважакли? — не без любопытства вопросил Зеленский. — Если я сейчас расскажу, потом читать будет неинтересно, — хитро улыбнулась Марьяна. — Вот, сейчас поворот пройдём — там этот сказочный дом с привидениями нас и поджидает…

День, он же ночь

Зеленский спал не в той же комнате, что и Марьяна. На свободную вторую кровать в её спальне он прилёг днём — не собираясь, вообще-то, засыпать, — просто чтобы быть рядом, когда она проснётся. Как тогда, в Сказке… А сейчас, когда на её родную землю — для неё всё равно сказочную, полную чудес — неспешно спустилась добрая июльская Ночь, Марьяна сидит у себя в комнате за ноутбуком и колдует над переводом с английского детской книги. А ещё — прислушивается к звукам в большой комнате: храпит Зеленский, просто глубоко дышит или ворочается, то есть не спит? Дверь почти вся стеклянная — все звуки из той комнаты, как она всегда говорила, слышны в спальне лучше, чем там. А слух у неё, между прочим, тонкий, музыкальный… — А вот это непорядок… — пробурчала она фразу Дедушки Лешего из любимого мультфильма про Домовёнка. И, оторвавшись от работы, зашаркала в большую комнату. — Абгаша… — произнесла Марьяна с сильным еврейским акцентом. — Ну шо ты всё вогочаешься и вогочаешься? — У соседа Мойши сто доллагов занимал, — строго по тексту отвечал Зеленский, — а отдавать нечем*… — А ведь только что спал — по дыханию слышно было, — уже обычным голосом произнесла одетая в лёгкую, но не особенно открытую пижаму Марьяна. — Кошмар приснился? Не ответив, бывший Президент прошедшей через ужасную войну страны сел в постели. Обнял стоящую рядышком Мелларку за талию. Прижался к ней головой… — Пойдём на балкон… — ласково-ласково погладила его по плечу Марьяна. — Моя Берёза… то есть наша Берёза — она кого хочешь утешит. Зеленский, очень стараясь не шуметь, встал с видавшего всевозможные виды дивана. Но тот всё равно немилосердно заскрипел… Однако из-за плотно закрытой двери второй спальни доносился всё такой же мерный, деловитый храп.

* * *

— Смотри, вон наш Обормотище выпендривается, — тихонько засмеялась Мелларка. — Опять они с Рыжим дурачатся… Обормот был, в отличие от старого забияки Рыжего, ещё совсем молоденький. Родила его около года назад беспризорная серая кошка Царапучка, которую Марьяна саму помнила маленьким, но ужасно любящим выпускать коготки котёнком. Из всего «царапучего выводка» к Марьяне по-настоящему привязался только один — серый и вообще до жути похожий на маму — котик. И однажды, проводив её до самого дома, твёрдо решил остаться здесь навсегда. И сейчас, словно зная, что нужно развеселить Зеленского, два смешных хвостатых забияки — но не злюки! — то бегали друг за другом, то вдруг замирали мордочками друг к другу и махали передними лапами: мол, вот сейчас тебя ка-ак поцарапаю! Но никто никого не царапал — коты были друзьями и просто изображали драку. — Ты уже родилась? — тихо, с нежностью спросил Зеленский, когда Обормот и Рыжий умчались, наверное, на улицу Гоголя. — Не-а, — негромко рассмеялась Мелларка. — Мама меня родила около восьми утра. Я тогда уже спать буду… А второй раз я родилась ещё позже… Кстати, а сколько было времени? — Точно не помню, — задумчиво отвечал он. — Может, час дня… А может, два… Так случилось, что Зеленский вытащил Марьяну — именно вытащил за руку из губительной Пустоты — как раз в день её рождения. А сегодня — потому что уже перевалило за полночь — исполняется сорок один год со дня её первого рождения. И годик — со второго… — А почему ты спрашиваешь? — хитро поглядела ему в глаза Мелларка. — Подарок уже, небось, приготовил? Может, намекнёшь, а? — Ага, щас… — тихонько фыркнул он. — Что это тогда за сюрприз будет? Словно соглашаясь с ним, старая ласковая Берёза негромко, убаюкивающе зашелестела листьями. Марьяна, чуть-чуть перегнувшись через высокую перегородку балкона, осторожно-осторожно взяла в руки нежную берёзовую веточку. Погладила её, словно руку дорогой подруги. И… почувствовала прикосновение родной ладони. Зеленский так же нежно, как и она, провёл пальцами по хрупким зелёным листочкам. А потом и по руке своей Мелларки. Своего ребёнка. Пусть и не течёт в её жилах его кровь… — Знаешь что? — сказала она, бережно отпустив живую, ласковую веточку. — Давай я тебе массаж головы сделаю… — Как в сказке про Марину и её папу? — вспомнил он. — Ага, — быстро закивала Марьяна. — Но там она просто снимала головную боль. А тебе помочь заснуть надо. Чтобы без кошмаров… Я справлюсь. Только если ты захочешь… — Давай, — прижался Зеленский губами к её макушке. — Но… если я прямо так, сидя на стуле, засну? Я ж тебя знаю — ты не отпустишь. Так и будешь мне голову держать, пока я не проснусь. — Не забивай себе эту самую голову тем, чем не надо, — гордо выпятила она подбородок. — У меня всё предусмотрено…

Волшебство

— Вот тебе спинка стула, — пропыхтела Марьяна, поставив подушку Зеленского вертикально и забравшись с ногами на диван. — Садись и укрывайся как следует. А заснёшь — я слезу и на подушку тебя уложу так, что ты и не заметишь… Чего фыркаешь? Подумал, небось, «Камасутра отдыхает»? — Такой целомудренной Камасутры, — отвечал он, тоже забравшись с ногами на диван и прислонившись спиной к поджатым коленям Мелларки, — не знала ни Индия, ни Украина… — …а только наша с тобой Сказка, — прошептала она, вспомнив счастливые мгновения, проведённые вместе с Зеленским в чудесном запредельном мире. Мгновения, ничем не осквернённые. Чистые, как вода из родника или первый солнечный лучик. Полные то весёлого смеха, то тихой, задумчивой, ласковой радости… Но что мешает им и в этом мире творить Сказку? Творить Волшебство… Затихший в маминой спальне храп и звук открывающейся двери — точно не помешает… — А мы тут неприличным делом занимаемся! — радостно объявила Марьяна маме, направляющейся в уборную. — «Массаж головы» называется… Мама лишь махнула рукой: мол, знаю я ваши «неприличности». Возвращаясь в спальню, она ласково погладила по плечу сначала Марьяну, потом Зеленского. И снова закрыла свою дверь… — Твоя задача — полностью расслабиться, — тихонько сказала Мелларка, положив одну руку на его затылок, а другую — на лоб. — Прямо как индийский йог. Это же у них Станиславский позаимствовал технику «освобождения мышц»… — Ага… — отозвался Зеленский, который как актёр не мог этого не знать. — Не агакай, — проворчала Марьяна, нежно-нежно гладя его лоб. — Мышцы лица тоже должны быть полностью расслаблены… — Угу… — послушно промычал он. — И не угукай, — буркнула Мелларка, легонько почёсывая его макушку. — Голосовые складки — тоже мышцы… Просто слушай меня. Я тебе сейчас колыбельную спою… Десь у Африці далекій, Біля річки Лімпакекі Юрма слоників іде: Біле, синє і руде… Когда она допела чудесную колыбельную из их Детства, голова Зеленского, которой он прислонился к её ладони, уже стала тяжёлой-тяжёлой. А его дыхание — ровным и безмятежным. «Как у спящего младенца», — гордо подумала Марьяна. Прежде чем слезть — как можно осторожнее — с дивана, поправить одной рукой подушку и аккуратнейшим образом уложить на неё своего друга, своего родного человека, Мелларка прижалась лбом к его голове, а свободной рукой нежно обхватила за плечи. По щекам скатились две крупные горячие слезы… — Спи, мой родной… — тихонько шмыгнув носом, прошептала она. — Пусть приснится тебе Сказка… Я тебя люблю… Сейчас Марьяна аккуратно подоткнёт ему одеяло. И, убедившись, что он всё так же крепко, безмятежно спит, уйдёт на цыпочках к себе в спальню. Работать дальше у неё уже не получится — до самого рассвета, когда пора будет ей ложиться спать. Из головы не захотят улетучиваться мысли о том, что же ждёт её впереди… Сколько времени ей ещё отпущено? Вряд ли она переживёт Обормота. Ну и хорошо — не придётся мучиться от потери близкого существа… Смерти она не боится — как не боятся её либо те, кто прожил в этом мире уже много-много лет, либо те, кто при жизни побывал за порогом Бытия. Страшнее, чем тогда, вряд ли будет… Боится она другого. Расставания с теми, кого любит… Боится Мелларка за свою Маленькую Сказочницу, как назвал её тогда, в больнице, Зеленский. Уехала она к себе домой вскоре после второго рождения Марьяны. И так ни одной весточки от неё до сих пор и не пришло… Неужели она, Марьяна, сделала что-то настолько ужасное, что можно вот так молчать? Вот так отречься, вычеркнуть из своей жизни подругу, которая, если ранила её душу, то невольно? Подругу, для которой она значит больше, чем для неё — все люди, которых она любит? Прожив в этом мире больше сорока лет, Марьяна мало в чём стала мудрее. Но всё-таки есть для неё немногочисленные, однако крепкие, словно краеугольные камни, истины. Аксиомы, не требующие доказательств. Говорить кому-то «люблю», а потом, поддавшись разрушающему душу яду обид, уходить прочь, — уже тяжкий грех. Грех, за который, как хорошо знает Мелларка, придётся расплачиваться всю жизнь, ибо так просто его не расхлебаешь… Но оставлять, поворачиваться спиной к человеку, который не просто любит тебя, а отчаянно нуждается в тепле твоей души и твоей заботе… это ещё ужаснее. Марьяна не перестала молиться за неё. За то, чтобы настал день, когда это терзающее её душу — души их обеих! — молчание прекратится. За то, чтобы её простили… Не совершала она ничего такого, за что нельзя простить. Того, что делает людей нелюдями — как тех, которые начинают вόйны. Того, за что этим нелюдям лишь одна дорога — туда, где вечный плач и скрежет зубов… Мелларка не хочет, чтобы она, Маленькая Сказочница, всю жизнь тяжко мучилась за свой грех. Но прожить долго — чтобы дать своей Подруге, своему Ребёнку, возможность опомниться и прервать молчание — она вряд ли сможет. И поэтому молится каждый вечер… хотя в это время уже начинает светать. Молится о Чуде. Вместе со своей Берёзой и другими Деревьями-Друзьями. Но ничего больше не боится Марьяна. Ни смерти, ни мучений. Ибо знает она, что мучения ей облегчат, а пройти через смерть помогут. А до этого, какая бы досадная неприятность ни случилась, к ней кто-то да приедет, чтобы помочь, обнять и успокоить. А это главное… Пора уже ей засыпать. Засыпать спокойно, зная, что ещё девять дней она будет здесь не одна. И что просыпаться она всякий раз будет в своём Родном Доме, в своей Сказке. А чего Марьяна не знает — так это того, что Зеленский, пока она будет спать, посадит под окном её спальни Липу. Авось, не поднимется на неё рука у какого-нибудь человекоподобного существа, которому мешают деревья. Не кто попало же её сажал… Быть может, доживёт она до того времени, когда Липа вырастет настолько, что в солнечные летние вечера спальню на втором этаже старенького пятиэтажного дома будет, как в давно забытые годы, наполнять сказочное золотисто-зелёное сияние. А может, и нет. Но всё же не раз ещё настанут для неё заветные «два часа под Солнцем». Как у Брэдбери. Нельзя же, чтобы Солнце не показывалось совсем…