Часть 9
5 января 2025 г., 05:51
Синицын не был в городе четыре года. Ошалело глядел на новые небоскрёбы, на парк, разбитый на месте свалки, и аж три новых торговых центра на площади, прилепившихся друг к другу.
Ходил меж бутиками, будто по зоопарку и раз десять в прозрачном лифте прокатился. Но тянуло Саньку в другое место.
В родном районе — всё по-прежнему. Стеклянная кафешка, в которой ещё покойные родители свадьбу играли, сквер и его бывшая пятиэтажка. Дом — такой же облупленный, как и раньше и такие же дыры в асфальте.
Только в подъезд не попадёшь — и дверь новая и код другой. Но Саньке внутрь не надо. В квартире давно чужие люди.
Санька постоял во дворе, оглядываясь. Гаражи новые поставили, а детская площадка — та же, с ржавыми, мерзко скрипящими качелями. Он с неприязнью смотрел вокруг, а две бабки, так же хмуря брови, глядели на него.
— Чего надо тут? — грозно подступила одна. — Шляются всякие, кого не звали…
Объяснять, что он тут жил, Санька не стал. Зачем? Ностальгии не было. И его тут никто не узнает и не вспомнит. За четыре года Синицын вымахал почти на голову и круто заматерел. От любовника своего почти неотличим стал.
Зато старухи у подъезда не изменились. Они и маленького Саньку шпыняли — когда за дело, а когда и за просто так, и любого прохожего, который им не нравился.
А может и не они, а другие… Для Синицына все старухи были на одно лицо, поскольку последние четыре года Санька видел бабок только в телевизоре.
Но ругаться ему не хотелось — Санька всего лишь хотел обойти вокруг дома. Потом сгонять в центр и исполнить детские мечты… Сходить в кино, пожрать суши и поглядеть на город с колеса обозрения… Он задрал голову, вспоминая, что бабушкин балкон всегда был увит цветами. Даже огурцы и фасоль высаживались, всем соседкам на зависть. Теперь балкон был застеклён.
— И стоит и смотрит, — надрывалась бабка. — Полицию надо вызвать! И документы проверить.
— Рожа-то бандитская, — подхватила вторая и первая ядом заплевалась:
— Вот-вот! Они всегда постоят, а потом говно в лифте.
Синицын круто обернулся и рыкнул. Бабки оценили его плечи и потемневший взгляд, и резко заторопились в магазин.
***
Когда программу выселения изменили — у Лихоборских омег, как, впрочем и всех остальных, случился шок. А вот особой радости — не было. Пообсуждали это пару дней… И занялись привычными делами. Отселять омег насильно теперь было запрещено, как и отменён запрет на выезд в город тех, кто уже жил в общинах. Пост у посёлка сняли и солдатиков увезли. В аптеки поступили подавители, после принятия которых аромат течки заглушался, а омега просто засыпал на сутки. При таком раскладе в городах можно было жить, не привлекая к себе особого внимания, но никого из Лихоборских мужиков в центр уже не тянуло. Те, кто уехали в общину последними, ещё помнили ужасы своей отправки, а остальные отвыкли и давно превратились в сельских жителей. Мясо, птицу и овощи омеги продавали теперь на рынок, заимев честного посредника, и недурно выручали. Усилиями ещё одного спонсора посёлок Лихой бор и сам изменился до неузнаваемости. Теперь газ, вода и интернет были проведены в каждый дом. На одной улице ещё остались деревянные, отремонтированные домики, на другой — кирпичные коттеджи, и тут же трёхэтажный, квартирный дом, правда почти пустой. За последние два года омег в посёлок не привозили. В городе Лихоборских омег всё равно не ждали. И пусть решением правительства омег вернули в полноценные члены общества, не все были этим довольны. И двое первых омег, что рванули навестить семьи, едва не оказались на больничных койках. — Почему? — недоумевал Синицын и Макс постучал его по лбу: — Да потому что сидит у себя дома, какой-нибудь Вася Иванов, который год назад соседа омегу сдал… А теперь сосед возвращается. Его обязаны принять на работу, оформить страховку и пенсию. И эта ничтожная, текущая тварь будет каждый день мимо ходить. Вонять, любовников к себе водить… Или ещё хуже — будет на личной тачке кататься, а честный гражданин, Вася Иванов, на автобусе. И он должен это терпеть? Но Санька смотрел непонимающе и Макс невесело ухмыльнулся: — Вася Иванов был моим соседом. Бухал, как не в себя, жену бил, но при мне тихо себя вёл. Боялся. Он же меня и сдал потом. Балкон один, с перегородкой, а я вылез. Врубиться не мог, что со мной происходит… И теперь я вернусь, прикинь? Опять буду его строить, а сам непотребным делом заниматься. — Каким? — хлопнул ресницами Санька и Макс заржал: — Трахать буду одного дурачка с птичьей фамилией. В один прекрасный день Вася Иванов не выдержит, нажрëтся и возьмёт нож… Прирежет омег и сядет сам… И таких идиотов очень много, Санëк. Мне пожить ещё хочется… И хочется, чтобы ты со мной пожил. Поэтому нам лучше оставаться здесь. Санька притих и задумался, а ещё через пару дней Ник Олсен добавил: — Пройдёт ещё не один год, Саша, пока люди не смирятся. Новое поколение будет нормально к омегам относится, а вот дурь из старого, к сожалению, не вытравить.***
Но Саньке в город хотелось, хоть и сам не знал, за каким шутом ему там нужно. Прогуляться, сказал он Максу и тот показал кулак: — Без меня даже не думай. Синицын обиделся всерьёз. По сути, ему для счастья много не нужно было. Пожрать в кафе, посмотреть фильмец в тридэшных очках, а заодно закупиться всяким нужным-ненужным. Макс подумал, одолжил у Руслана тачку и повёз бойфренда пробздеться. На трассе Санька сидел за рулём и тащился сам от себя, но в городе молча отдал руль Максу и прилип к окну, разглядывая дома. Но когда Макс вышел к киоску за водой, Санька выскользнул из джипа и слинял, отключив телефон. Навестить места детства Синицыну захотелось одному.***
Следующий пункт — кладбище. До самого погоста он добрался быстро, а вот где находится нужный участок, разумеется, забыл. Раньше бабушке несколько раз разрешали забрать его и навестить родителей. Тогда бабушка уверенно шла по асфальту, а потом по узким дорожкам мимо оградок и крестов. Санька помнил, что свернуть нужно после таблички с номером десять, потом обойти огромную кучу мусора и могилу не то Пупкиных, не то Попкиных. И ель высоченная была, прямо над надгробным камнем родителей. Ёлки не было, и мусора — тоже. Пупкиных, оказавшихся Попкóвыми Санька нашёл, и ещё полчаса метался, шаря глазами по надгробиям. Но нашёл, когда уже отчаялся. Всё заросло сорной травой, и сбоку поблекший от времени искусственный букет торчал. А с камня смотрели полузабытые лица. Фотография мамы треснула — почти не разглядеть ничего, а бабушкиной фотки и вовсе не было, — только имя с фамилией. Раньше всегда хотелось плакать, но Санька крепился и молча глядел, как бабушка полет сорняки. Когда первый спазм проходил, Санька уходил за оградку. На соседских участках иногда лежали карамельки и Синицын, без зазрения совести, тут же хватал и ел их. Бабушка, увидев, подняла крик: — У мёртвых нельзя брать! — На фига им конфеты? — ещё громче голосил Санька. — Из гроба вылезут и жрать будут? Я конфету хочу! — Я же приношу тебе сладости, — растерянно говорила бабушка, а Санька молчал и дрожал губами. Конфеты в приюте почти всегда отбирались старшими. Внук никогда не жаловался, но бабушка поняла. Обхватила его голову, прижала к себе, и так долго сидели, раскачиваясь.***
Санька проторчал бы неизвестно сколько, но дождь закапал и он встал. Сорняки выдрал, оставив голую землю и купил при входе новый пластиковый веночек. Вместо кафе, он, скорей всего получит, пиздюлей от Макса, но суши Синицыну вдруг расхотелось, да и в кино — тоже. Санька брëл по улицам и ноги принесли его к приюту. Старинный особняк, отданный под детский дом, по-прежнему в окружении серебристых берёз. Во двор не заглянуть из-за нового забора. Тишина — все в школе и лишь вороны орали. Синицын пошлялся вокруг, вышел из арки на улицу и наткнулся на палатку с шаурмой. Столько лет простояла и до сих пор работала. Даже мужик в ней, вроде, тот же. Сколько Санька себя помнил, ему всегда хотелось эту хренову лепёшку с мясом и овощами. Ещё больше по шаурме страдал здоровяк Паша Лузгин — его организму очень не хватало мяса. Санька со Степаном Климченко, хоть и доходяги были, но и они сходили с ума от вида вертела с нанизанным, истекающим соком мясом. Пару раз Санька шаурму ел. Один раз сбежали со Стëпкой, вытащили портмоне у пьяного на остановке и наелись от души. Второй раз деньги он вытащил один — у училки по инглишу. И ел один. И вдруг сейчас захотел. В кармане двести рублей осталось, как раз на одну шаурму. Мужик в засаленном фартуке тонко резал мясо и клал на лаваш, поливая соусом и перекладывая лучком и помидорами, а Синицын, чувствуя, как урчит от голода в желудке, едва ли не скакал у палатки. Получил мясной свёрток и уже рот раскрыл, как рядом сипло сказали: — Не жри, парень. Её из собаки делают. Санька обернулся… И аппетит пропал разом. Рядом с ним — заросший и тощий, с запавшими глазами и изменившийся до неузнаваемости, стоял его бывший дружок, — Стёпка Климченко. Мутный взгляд, сальные, давно не стриженные патлы и майка со следами засохшей рвоты. Синицына передёрнуло. Желудок скакнул вновь, но уже не от голода. Стёпка же его не узнал. — Не жри, говорю, — повторил он. — Траванëшься. Ты спортсмен, что ли? На кой тебе эта пакость? Синицын говорить не мог — голос сел. Размахнулся, чтобы шаурму в урну кинуть, но бывший дружок с криком встал между ним и помойной вазой: — Охуел, что ли, жратву выкидывать? — заорал он. — Так сам сказал… Собачатина. — Слышь, друг, — умильно сказал Стёпка и тянул к шаурме руку. — Отдай мне, а? Ты себе нормальной еды купишь. Мне потом ещё спасибо скажешь. И Санька машинально протянул ему лаваш с начинкой. Климченко жрал шаурму вместе с салфеткой, даже не замечая этого. Руки тряслись, взгляд бессмысленный. Синицыну хотелось уйти, но будто что-то не отпускало. В детстве, сбежав из приютских стен и нагулявшись до одури, они, сдав найденные бутылки, или украв пару пирожков, поглощали их так же жадно — урча и не соображая ничего от голода. А ещё они любили мечтать. О столице, о том, как заживут в пентхаусе, станут выступать в ночных клубах и кататься по ресторанам. И глядя на грязного Степана, обсасывающего пакет из-под шаурмы, вдруг остро вспомнилось былое. — Бухаешь, Стёп? — негромко спросил Санька. — Или на чëм потяжелее сидишь? — Херня! — гордо ответил Климченко. — Я в любой момент завяжу. — Ага… И в белокаменную помчишься… Мечту свою не забыл ещё? Стёпка отшвырнул пакет и нахмурился, глядя в упор: — Какую на хрен… Ты кто? — Как кто? — оскалился Синицын. — Друг твой бывший. Ты мне ещё гвоздей в задницу предлагал натолкать. Сначала оттрахать, а потом гвоздей… Лицо у Климченко ошалело вытянулось и он залепетал, оглядывая Санькины плечи и руки: — Чë? Больной ты, что ли? Какие гвозди? Да ещё и трахать тебя? — но перевёл взгляд на лицо Синицына, и смутные воспоминания зашевелились у него в голове. — Я тебя знаю. Кажется… Денег должен? — Ты где работаешь, Стёп? — На заводе пахал, — настороженно ответил Степан. — Недавно турнули за прогулы. Слышь, парень, ты кто? Синицын отвечать не стал. Его воспоминания о последнем дне в приюте ещё не сильно зарубцевались. Страха уже не было — сейчас Санька легко мог скрутить пятерых таких, как Климченко. Но обида осталась. — Жри меньше говна, Степан, — посоветовал он. — И бухать завязывай. Двадцать два года, а ты уже сам на говно похож. Комнату получил? Не просрал ещё? Скоро просрëшь и будешь, как тот бомж на остановке. Ты его дохлым нашёл тогда. Лицо у Степана ещё сильнее вытянулось, но Санька уже отвернулся. Отойти, правда, не успел, когда в спину раздался крик: — Синица, ты что ли? Ах ты, грёбанный в рот! Санька, не останавливаясь, чуть обернулся, но бывший друг вцепился в руку сальными от шаурмы пальцами. — Синица, в натуре ты! Точно, гвозди! Ты же у нас омега! Я тебе обещал гвоздей в сраку натыкать. Живой, гляди-ка! Как тебе в твоём вонючем гетто? Всем подставляешься? — А ты? — спокойно спросил Санька и Степан разинул рот: — Чë? Да я тебя, гнида… И взвыл от боли, когда Санька перехватил его руку и легонько завернул. — Ты свои ручонки при себе держи. Меня, в моём вонючем гетто два человека дзюдо учили. Таких человека, до которых тебе, пьянь подзаборная, как до луны. И подставляешься ты, так же, как и я. — Да я… — Водки хочешь, Стёпа? — ласково спросил Синицын. — А за водку дашь? — и глядя в выпученные глаза бывшего друга, засмеялся. — Ну вот, уже задумался. А ещё через год за стакан сивухи сам предлагать станешь, — и, отпихнув Климченко, брезгливо вытер руку о штаны. Но снова и двух шагов не сделал, как сзади раздалось: — У тебя выпить, что ли есть, Синица? — А не западло с омегой бухать? Степан захихикал: — Да похрен. Друг же. Ну? Дружба-а-ан! А помнишь, как с тобой… — Не помню, — отступил Санька. — И бухать с тобой не стану. Лицо Климченко тут же омрачилось. — Ну и хули ты сюда припёрся? — зло спросил он. — Сидел бы в своём гетто. Теперь вам, уродам, всё можно. Накачался, бля… Весь красивый, бля… Думает под мужика косить. — Под мужика косишь ты, — отбрил Синицын. — Да и то — хуëво получается. Скоро у тебя на полшестого повиснет и от мужика совсем ничего не останется. А за меня не волнуйся, я тут ненадолго. В столицу улетаю, а оттуда в Лос-Анджелес. — На хрена? — обалдел Степан. — Омеги теперь по загранкам шароëбятся? — Контракт заключил, — злорадно сообщил ему Синицын. — На миллион долларов. В штатах альбом записывать буду. Я свои мечты не забыл, Стёпа. Хоть и стал мокрой дыркой. А ты — жри собачью шаурму и бухай дальше. Ты же мужик у нас.***
С лица Степана изумление так и не сошло. Разом забыв, что Санька — мерзкая тварь, дырка и сучка, он бежал следом и униженно выл: — А я? Сашка, а я? Синицын мрачно шёл к площади. Зачем соврал — сам не знал. И легче-то не стало. Но ужасно захотелось вдруг обратно в Лихой бор, в их маленький с Максом домик, скрытый от всех «бешеным огурцом». В городе теперь не нравилось. Конечно, пару дней и привык бы… А может и нет. Не обращая внимания на тащившегося позади Климченко, Санька вышел к торговому центру, включил телефон и набрал Макса. Сказал коротко, где он, и отключился. Внедорожник подъехал через пять минут и Степан, разглядев ещё одну мощную фигуру за рулём, молча попятился. Макс орать не умел. Выступать на площади перед кучей народа — тем более. Он только просигналил, увидев бойфренда и, кивком головы велел сесть. И джип газанул с места, оставив Степана Климченко стоять с раскрытым ртом: — Ни хера себе тачки у омег! Хули я не омега?***
За полдороги ни слова Макс так и не сказал. Санька покосился на него раз, другой… И засопел: — Прости, а? Ну, надо мне было… И чтобы одному. Но Макс не отвечал и Синицын добавил: — Я на кладбище, у своих был. — Мог бы и сказать, — процедил Макс. — Или я идиот по-твоему, не понимаю? — помолчал и сказал: — У тебя такая рожа, будто они только вчера умерли. — Друга встретил, — коротко ответил Санька и отвернулся к окну.***
На переезде они надолго застряли, глядя, как тащится товарняк. Макс вылез, размять задницу и Санька следом. Смотрелись они ровесниками — одного роста и одинаковой комплекцией. Санька за старшим другом во всём тянулся, даже татуировку такую же набил — благо мастер в общине нашёлся. Набивали по старинке — иглой, но вышло красиво. Макс, правда, увидев татуху, только глаза закатил в своей манере: — Ну, дурак, чë… Если я на стройке палец оттяпаю — ты себе тоже отрежешь? — Да, — с готовностью кивнул Санька и добавил, понизив голос. — Хер, главное, не оттяпай. Тряпочкой покрепче завяжи. Теперь они были похожи, как братья, только Макс — светловолосый, а Синицын — тëмно-русый. На дороге жарко и пахло пылью. Разлапистые кусты репейника — тоже серые от пыли. Товарняк еле тащился и Саньке уже сильно хотелось домой. Раздеться и в летний душ. А лучше в реку — благо до неё — пять минут. Вечером — жареной картошки с грибами. Синицын трясся и едва ли не оргазмировал при виде грибов. И половина холодильника сейчас была лисичками и боровиками завалена. Санька уже представил, как жарить их будет и облизнулся. Но надо было ещё с хахалем помириться. — Ма-а-акс, — примирительно протянул он и ласково боднул любовника головой в плечо. А тот вдруг двинул его легонько кулаком в бок и сказал: — Ты глянь… Из-под под ближайшего куста выкатился щенок. Маленький и тоже грязный. Но по лобастой голове и крепким лапам было видно, что вырастет в крупного пса. Синицын, продолжая в душé оставаться подростком, тут же присвистнул и забыл об всем. — Это откуда… Тут и домов нет поблизости. — Выкинули, может, — пожал плечами Макс, глядя, как щенок бегает вокруг них. — Голодный, наверное, — жалостливо протянул Санька и взял его на руки. — А пушистый какой… Белая футболка тут же, стала грязной от щенячьих лап, но он не заметил. Щенок повизгивал и тянулся к Санькиному лицу, пытаясь лизнуть. Синицын засмеялся и тут же просительно посмотрел на Макса. — Ма-а-акс… Он тут погибнет от голода… Ну, Ма-а-акс… — Да садись уже, — отмахнулся Макс. — Оба садитесь. И держи его на руках, чтобы сиденье не запачкал, а то Руслан меня… В машине он почесал вертевшегося щенка за ухом и спросил насмешливо: — Как назовешь? — Стëпкой, — сказал Санька и хохотнул, когда щенок лизнул его в нос. — За Стëпками глаз да глаз нужен. О, шлагбаум подняли. Поехали, Макс, он голодный. И я — тоже.
