Крылья правды

Вам знакомо чувство тщеславного удовлетворения, когда ты просто… «врываешься» куда-то? Куда угодно: в разговор, в бар, в тюремную камеру, в жизнь. Кроули врываться любил. С поистине дьявольской ухмылкой он мог вломиться в только что закрытый паб, несмотря на ворчание уставшего бармена. Вмешиваться в чужие, пусть и явно плохо идущие дела. Ему даже казалось забавным сунуть свой прохладный влажный нос в серпентарий, полный не таких смышлёных, но всё же его сородичей. А еще Кроули нагло прокрался в мою жизнь. С самого начала времён я изредка встречал его, когда дела Небес и Ада пересекались. И каждый раз я улыбался ему тепло и нежно, но это было моей плохой актёрской игрой. Подумать только, оказывается, я придумал притворство задолго до создания театров. Мои улыбки можно было назвать неискренними только по одной причине: за показанной нежностью скрывалось тепло куда большее. Я любил Кроули. Любил так, как не любил ни одно земное существо. Людей — талантливых, дерзких, гениальных — хотелось окутать теплом благословения. Кроули хотелось… хотелось. Себе, полностью, без остатка. Чтобы его горящие светом давно потухших звезд глаза смотрели только на меня. Чтобы его внимание, его гениальность, его улыбки были моими. Чтобы он был моим. Но, конечно, я бы никогда не заставил его. Я бы не тронул его своими горящими благодатью руками, боясь навредить. Никогда не смутил бы его несмелым признанием, вмиг отяжелившим бы нашу дружбу. Я научился с этим жить. Шесть тысяч лет учился и казалось, будто я овладел созданным мною же искусством сполна. Так казалось до одного дня. Дня, когда я понял, насколько был прав, не отягощая Кроули собой. Вдоль полок прогуливались редкие посетители, высматривая что-то интересное среди книжных корешков. Я сидел на стуле и заполнял небольшую карточку на только что прибывший экземпляр романа о египетской царевне. Справа дымился только что приготовленный кофе, хотя приготовлен он был полчаса назад (немного ангельского чуда). Этот день ощущался заурядным в лучшем смысле этого слова: спокойным, понятным, дающим время отдохнуть. И я обманулся этим спокойствием, не сразу услышав тяжелые приближающиеся к столу шаги. — Азирафель, — позвал грозный голос, пытающийся быть тише. Я поднял взгляд и увидел знакомое лицо, перекошенное показным спокойствием. — Гавриил, — называя его имя, я еле заметно кивнул головой, приветствуя гостя. Я не спрашивал, что ему нужно — предпочёл подождать. — Я пришёл к тебе как друг, — начал бывший начальник, бегая глазами по людям, и подняв руки ладонями вверх, — когда-то мы были друзьями. — Что-то случилось, если ты решил вспомнить настолько старые времена, Гавриил? — я нахмурился. — Да, — просто ответил тот. — Один из моих подчинённых ангелов выжил в Адском пламени и теперь делает вид, что это не что-то безумное. Знаешь о нём? — О, — я кивнул, — наверное, стоило ожидать, что ты захочешь разобраться во всём, не так ли? — Азирафель, — повторил моё имя архангел, — я не настолько глуп, как ты считаешь. Нетрудно было догадаться о вашем маленьком фокусе с тем Демоном. Я напрягся всем телом. Зная эту тайну, ничего более не мешало Гавриилу повторить похищение недельной давности и таки привести казнь в исполнение. — Повторюсь, я пришел как твой друг. Я лишь хочу предостеречь тебя, — я почти фыркнул, когда Гавриил назвал меня другом. Друзья не пытаются сжечь тебя. — Предостеречь о чём? — я отложил карточку, которую всё это время бездумно держал в руках. — Мы оба знаем, почему ты пошёл на это. Гавриил посмотрел на меня так, будто знает все мои тайны. Стало по-настоящему страшно, потому что казалось, будто один его взгляд способен увидеть все мои пороки. Пороки, что я скрывал тысячами лет. — Я никогда не пойму, почему ты снизошёл до любви к падшему отродью, Азирафель, — Гавриил неприятно оскалился. — Если ты пришёл открыть мне глаза на его «недостойную» демонскую природу… — О нет, я здесь, чтобы открыть тебе глаза на другую истину. Он никогда не полюбит тебя. Взгляни на себя. — Что? — я действительно опустил взгляд, пытаясь найти что-то неизвестное вроде пятнышка на лацкане пиджака. — О чём ты говоришь? — О тебе и твоём теле, разумеется. Так уж случилось, что я слышал несколько разговоров о его похождениях, будто мне это было нужно вообще, — последнюю часть он пробубнил так, будто действительно крайне недоволен фактом того, что узнал. — У него есть определённые… стандарты. И ты в них не вписываешься, Азирафель. — На-например? Напряжение сковало язык, и я заикнулся. Весь этот разговор, начавшийся с лёгкого непонимания, теперь уничтожал меня с каждым сказанным словом. Хуже всего было то, что Гавриил как будто действительно верил в то, что говорил. Он выглядел злым и усталым, и я вдруг почувствовал, что хочу стать меньше. Спрятаться в дальней кладовке магазина, где лампочка уже который год работала с перебоями, и обнять себя крыльями. — Например, твой вкус в одежде. И твои габариты, — Гавриил мазнул взглядом по моему телу, и мне захотелось прикрыться несмотря на несколько слоёв одежды. — Габариты… — Да, — кивнул он, — говорят, ему нравятся только худые смертные. Ответить было нечего. Я сжал подлокотник до белых костяшек пальцев и закрыл глаза второй ладонью. — Ты знаешь, что мы не можем лгать, — тихо произнёс Гавриил, — иначе наши крылья начнут гореть — это закон. Я не лгу тебе. — Эт-то всё? — спросил я, надеясь, что Гавриил уйдёт. — Пока да, — я услышал его ответ и лёгкий шелест ткани — видимо, он поправлял одежду. — Тогда прошу покинуть мой магазин, только если ты не хочешь купить парочку книг. — Не стоит, Азирафель, — я услышал намёк на улыбку в его голосе, — я уже сказал, что хотел. Надеюсь, тебе станет легче с этим знанием. И ты не будешь позволять тянуть себя на ещё большее дно. Не открывая глаз, я услышал отдаляющиеся шаги. Звякнул колокольчик, щёлкнул дверной замок. Он ушёл. И тогда я позволил себе сделать то, чего так отчаянно требовала душа. Я, десятки раз извиняясь, попросил несколько посетителей уйти из лавки, потому что магазину срочно понадобилось уйти на переучёт. Закрыв его, я снял пиджак и бросил на диван, закатал рукава рубашки, пока шёл в подсобку. А после завалился прямо на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Обхватив себя руками, я прижал колени к груди и высвободил крылья, позволяя ангельской чистоте укрыть меня от жестоких, но правдивых слов.

***

Приятная живая мелодия доносилась из другого зала, когда мы с Кроули решили сходить в Ритц. Точнее, решил он, как и всегда ворвавшись в лавку с шальной улыбкой, не терпящей отказа. А отказать нужно было. Целый месяц прошёл после встречи с Гавриилом, и этот месяц я всеми силами пытался доказать что-то подозревающему Кроули, что нормально питаюсь. — Сегодня я плачу, Ангел, — улыбнулся Кроули, — поэтому разрешаю заказать всё, что тебе хочется. — Ты очень добр, дорогой, — я вымученно улыбнулся, стараясь прикрыться широким меню. В голове вяло волочились мысли о том, как скрыть от Демона, что я не могу есть. В итоге заказ пришлось сделать. Не желая вызывать подозрений, я попросил официанта о некогда любимых блинчиках. Кроули, довольно хмыкнув, заказал мясо и бутылку вина. Разговор сам собой утёк в сторону планов на будущее. — Раз уж мы теперь сами по себе, и я не обязан пополнять Ад людскими душами, то мне бы хотелось заняться чем-то своим, — размышлял Кроули, разливая вино по бокалам. — О, — я заинтересовано поставил локти на стол, — у тебя уже есть план? — Если можно так сказать, — фыркнул Демон. — Просто однажды я посмотрел в окно и увидел свою Малышку. Я подумал, что если Бентли так прекрасна, то, может быть, мне стоит окунуться в это дело и с другими машинами? — Ты решил продавать автомобили? — я удивлённо приподнял брови. — Не только, — рассеянно ответил Демон, — но мы обсудим это позже, потому что сейчас принесут твои блинчики. И, правда, через несколько секунд подошедший официант мягко опустил на стол тарелку с чудесными на вид блинчиками. Я чувствовал, что готов расплакаться: ком в горле вырос настолько внезапно и больно, что мешал дышать. — Ангел? — обеспокоенно позвал Кроули. — Ты в порядке? — Да, да, — я почти испуганно взглянул на него и ухватился за приборы так, будто они были раскалены, — да, всё хорошо. Но ничего не было хорошо. Стоило ножу отрезать небольшой кусочек, а вилке — поднести его к губам, я почувствовал такую сильную тошноту, что грудная клетка взорвалась болью. Я резко вскочил с места, пробормотав почти рефлекторно извинения, и быстрым шагом направился в мужскую комнату. Как только дверь закрылась, я привалился к раковине, цепляясь за нее пальцами и пытался успокоить себя водой. Недалеко послышались шаги. «О, нет!» — мысль взорвалась в моей голове тысячью мечущихся ос, потому что эти шаги мне известны. За шесть тысяч лет я научился чувствовать приближение Кроули даже по такой мелочи. Я не мог позволить ему увидеть себя в таком состоянии, не мог позволить ему начать расспрашивать. Потому что если он начнёт — я не смогу солгать. Не только потому, что я Ангел. Больше потому, что я никогда бы не смог солгать Ему. Выхода не было, так что я раскрыл белые крылья и взлетел, не боясь уничтожить потолок дорогого ресторана (еще одно ангельское чудо). Я летел в небесах так высоко, чтобы ничей сердобольный глаз не заметил белоснежных крыльев. Купаясь в нежности и прохладе облаков, я приметил небольшой парк, раскинувшийся вокруг озерца. Я приземлился около изысканного бордюра, тут же пряча крылья. Вокруг правила ночь, окутав город своей темнотой. И я снова позволил этой темноте увидеть себя сломленным. Цепляясь за холод железа, я склонил голову и закрыл глаза, пытаясь справиться с подступившей горечью. — Вот ты где, — шелест сложенных крыльев подтвердил, что я не ослышался. — Что случилось, Ангел? Я не ответил. Я бы не смог солгать Кроули, поэтому малодушно решил молчать. — Ангел? Посмотри на меня, Азирафель, — почти приказал он, когда не добился хоть какой-то реакции. Я поднял взгляд, мучимый такой сильной застарелой болью, что Кроули отшатнулся. Правда, через секунду он нахмурился ещё сильнее и сделал несколько шагов обратно. Я не сразу понял, что ниоткуда взявшееся тепло принадлежало его рукам, обхватившим мои плечи. Он снял очки, и теперь взгляд, полный яркого света, сиял только для меня в этом пустом парке. Но свет этот был обеспокоенным, напуганным. — Азирафель, — почти прошептал он, — что произошло? Почему тебе плохо? Почему ты уже месяц всеми силами отвлекаешь меня от того, что ты выглядишь болезненно? Пожалуйста, Ангел. Он просил об этом так, будто не сможет жить без этого знания. Может быть, пора? В конце концов, шести тысяч лет дружбы должно было хватить, прежде чем навсегда потерять его. Я невесело улыбнулся и сделал шаг назад, отворачиваясь. — Я скажу, только не перебивай меня, пожалуйста, — начал я, Кроули молчал. — Я всегда любил тебя, Кроули. Полюбил так сильно, что боялся, если ты узнаешь, то покинешь меня. Потому молчал. Молчал, когда ты вслух осуждал Всевышнюю за потоп, и я боялся, что она вновь покарает тебя. Молчал, когда ты предложил сотрудничество, угрожающее тебе. Я просто хотел быть рядом: приглядывать, защищать, видеть иногда… Но я бы никогда не посмел отяготить тебя этим знанием. Я всегда понимал, что ты не ответишь мне, и потому я хотел сохранить только одно — нашу дружбу. Я перевёл дыхание, глядя куда-то в сторону будущего рассвета. Но солнце ещё не взошло, а ночь была темна. — Но месяц назад ко мне в лавку пришёл Гавриил, — я услышал резкий вздох и тут же пояснил, — нет, всё в порядке. Он пришёл просто поговорить. Он сказал мне кое-что. Открыл правду, о которой я никогда не задумывался. Он сказал, что ты бы никогда не посмотрел на меня даже с похотью, а не любовью, потому что… не таких смертных ты обычно выбираешь. И я понял, что Гавриил прав. Моё тело ужасно. Оно бесформенно, некрасиво, не похоже на твоё. И даже зная, что это никогда не сделает меня ближе к тебе, я решил отказаться от еды. В любом случае, я ведь Ангел — еда мне ни к чему. Это было приятным дополнением к жизни на земле, но никогда — необходимостью. Так что я вот уже месяц ничего не ем. Немного тяжело, но со временем я привыкну. Вот и всё. Я сказал всё, что должно было в этот же миг забрать у меня самое ценное, самое дорогое, что было в моей бессмертной жизни. Я ждал криков, обвинений, может быть, торга или попыток убедить, что никакая это не любовь. Но ничего не произошло. Мучительная тишина была столь вязкой, будто кисель, в котором переборщили с желатином. Внезапно я почувствовал чужие руки на своём теле. Эти горячие руки резко развернули меня. Видимо, Кроули желал взглянуть в мои глаза, но я не мог ответить ему. Так что я просто опустил голову и старался не сильно переживать о том, что ничего не вижу из-за пелены горьких слёз. Но его руки вновь удивили меня. Они ласково поднялись выше и ладонями коснулись щёк, вытерли мокрые дорожки слёз. — Глупый, ты самый глупый Ангел на Земле, Азирафель, — не то с отчаянным счастьем, не то с благоговейным неверием произнёс Кроули. — Что? — не веря, я позволил себе взглянуть в его глаза. Всего единожды, напоследок. Но… в его глазах не было злобы. Только радость. И его горящая улыбка, осветившая собой этот тёмный парк, сияла. — Азирафель, я потерял всякую надежду, когда пал. Когда мои крылья омрачились чёрной гнилью. Потому что это значило, что я больше не имею права быть рядом — я не должен был марать тебя. Но ты! Ты говоришь, что любишь меня! Скажи, на милость, как я должен злиться, если это — величайшая из недоступных мне мечт? Я не мог ответить ему. Не было таких слов ни в английском, ни в латинском, ни в енохианском языке, способных описать те чувства, что раздирали мою грудь. Сердце бешено билось отчаянной жилкой где-то в горле, когда я, боясь поверить в этот мираж, со всей силы вцепился в худое поджарое тело, обнимая. Он здесь. Он со мной. Он не злится. Это всё, о чём я мог думать. Я спрятал лицо в изгибе его шеи, слушая чужое дыхание. Я чувствовал, как его руки обнимают мою спину, мягко касаясь лопаток, где прятались крылья. Умиротворение разлилось по венам так сильно и тепло, будто я выпил бутылку лучшего вина. В какой-то момент я услышал: — Азирафель? — Что? — тихо спросил я. Вместо ответа Кроули протянул руку и мягко ухватился за мой подбородок, заставляя поднять лицо. Я подчинился только затем, чтобы почувствовать немыслимую, невозможную, необъятную сладость на своих губах. Никто и никогда не смог бы подарить мне такое наслаждение, как Кроули. Он мягко коснулся моих губ своими: оттянул нижнюю, приласкал верхнюю. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что держу его так крепко, будто утопающий, схватившийся за спасительный буёк. И я ответил ему. Ответил, как того заслуживал Кроули. А Кроули заслуживал вознестись над миром, вознестись выше небес. Поцелуй становился всё жарче и откровеннее, и в через несколько минут я почувствовал его руки, оглаживающие мою грудь и живот. Это произошло рефлекторно. Я отпрянул, как только руки Кроули коснулись моего живота. Стыдливо посмотрел вниз и произнёс: — Прости меня. — За что? — не понял Демон. — Я… Если ты согласен подождать немного, я обещаю, что приведу в порядок это тело. Чтобы быть достойным тебя. Чтобы ты мог назвать меня красивым. Я говорил тихо — почти шептал. Кроули молчал. И я не решался поднять на него глаза. Ничего не ответив, Кроули вновь ухватился за мой подбородок и заставил взглянуть на себя. — Азирафель, ты помнишь, что Ангелы не умеют лгать? Иначе наши крылья простреливает болью, — я кивнул. — Хорошо. Он сделал несколько шагов назад, и я подавил в себе скачок дикого страха о том, что он уходит. Но Кроули отошёл только затем, чтобы раскрыть чёрные крылья. — Не имеет значения, какого они цвета. Я был Ангелом когда-то и всё ещё им остаюсь, — Кроули перевёл дыхание и сказал, глядя прямо мне в глаза, даже не моргая, — Азирафель, ты прекрасен. Я действительно так считаю. Ты божественно красив, и я люблю каждую клеточку твоего тела и твоей души. В тебе ничего не нужно менять — ты совершенен. Он сложил крылья и повёл плечами, будто укладывая их удобнее. — Теперь ты мне веришь? Я не ответил. Просто позволил своему телу вести себя. А тело желало одного — оказаться рядом с любимым. Так что я просто осознал себя в его объятиях: тёплых, успокаивающих, таких нужных. Вот так. Кроули снова ворвался, теперь — в мои мысли. Без лишнего пафоса, без привычной ухмылки. Но он вновь оказался рядом. И это самое больше благословение.