Не заслужил / Undeserving

Будучи Светом Кшахревара, узнаваемый многими и признанный всеми, Кавех близко знаком с одиночеством. Они шли рука об руку с тех пор, как умер отец, оставив после себя лишь зияющую дыру в груди, что ничем не заполнить: ни любовью матери, ни выпивкой, ни даже его товарищами. Он бредёт по дороге один, добровольно отрезав себя от остальных, в поиске утопии, которая, как он верит, находится где-то там. Дорога отвратительная, покрытая кровью, и крайне пугающая. Это изнурительное странствие, которое в итоге может оказаться тщетным. По ночам попытки заснуть прерываются судорожным шепотом его собственного разума и преследующими его снами: стойким образом отца, медленно затуманивающимся с годами. Кавех часто всхлипывал, и слезы катились, подобно гравию, который он имел честь видеть на любом строительном участке. Всхлипы позднее превратились в рыдания. Но сейчас, когда каждая пролитая слеза была редким драгоценным камнем, ему было интересно. Интересно, перестал ли он чувствовать боль. Ему хочется обнять свою мать и поделиться мыслями. Скорбь оставила в ее душе неизгладимый след, точно так же как и в его. Дом из уютного места, окутанного счастьем, превратился в безжизненное здание, в которое ноги даже не вели, а от теплых воспоминаний теперь веяло могильным холодом. Кавех хотел поведать ей о том, каково на вкус одиночество, будучи уверенным, что мама поймет и утешит его. Но она начала жизнь с чистого листа в Фонтейне, встретила нового возлюбленного. В отличие от Кавеха, она решила отречься от вины — потому что, в принципе, ни в чем не была виновата. Она встретила того, кто мог принять ее — вместе с ее горем, болью и тоской. Кавех видел ее улыбку на свадьбе в Фонтейне: не настолько ослепительно яркая, как он помнил. Но то был проблеск во прахе — знак того, что она оживает. Делиться с нею своей всепоглощающей печалью, когда она только-только начинает жить… Ему кажется, это было бы слишком жестоко. Кавех лишь надеется, что одиночество не затянет его глубже в морскую пучину и течением не оторвет его от доски, на которую опирается вся его жизнь.

*****

Симптомы начали проявляться спустя год с лишним после того, как Аль-Хайтам предложил ему пожить в его доме. Вообще-то, в их доме, оставшемся еще со времен их совместного проекта, но, раз Кавех отказался от права собственности, это больше не имело значения. Он привык выполнять надоедливые поручения Аль-Хайтама, которые отнимали его драгоценное время. Уборка общих комнат, украшение помещения, реорганизация элементов декора — всё это стало нормой. Поначалу они почти не разговаривали. Аль-Хайтам был уверен, что Кавех все еще не доверял ему, не верил, что они помирились. Кавех же не знал, действовал ли Хайтам из жалости или из-за остатков дружбы, возрождающейся под обломками. Несколько недель спустя ученый решил протянуть очередную оливковую ветвь. Захочет ли Кавех выпить с ним, если Аль-Хайтам предложит заплатить за него? Кавех занимался рисованием и не заметил, как сосед звал его по имени, пока тот не показался совсем рядом. — Кавех, – позвал тот снова. Тихо, но авторитетно. Требовательно, но мягко. Будто одеяло, оборачивающееся вокруг его имени. — Хочу пойти выпить. Присоединяйся. Аль-Хайтам знал, что, как только Кавех начал работу над проектом, он не остановится, пока идея не прорастет, не зацветет и не разродится плодами. Для него было обычным делом забывать поесть на день или два, пока не закончит работу. Об этом Аль-Хайтам прознал довольно быстро, увидев однажды, как его изможденная фигура, спотыкаясь, вошла на кухню. Он тогда пристально уставился на Кавеха, на его запавшие мешки под глазами, и просто вытащил его поесть, не говоря ни слова. Безмолвное общение каким-то образом заставило Кавеха думать, что младшему на него не плевать. И теперь Кавех, хоть и раздраженный сторонним вмешательством, внезапно осознал, что снова не ел: в животе пронзительно заурчало, и идея пригубить вина, закусывая сэндвичем, показалась замечательной. Возможно, ему на ум придет мысль о том, как разобраться со всем беспорядком, что он натворил. Кавех помнил не всё, что произошло этим самым вечером, — только то, что Аль-Хайтаму пришлось волочить его домой, пока он ныл, обливаясь горькими слезами и бормоча несусветную чушь. По крайней мере, так сказал его сосед. Со стыдом пришло и облегчение: Аль-Хайтам не услышал ничего, что бы заставило его чувствовать еще большую жалость, к тому же, даже не отчитал его за публичное проявление эмоций, ограничившись суровым взглядом. Кавех знал, чем являлся для него. Зеркалом, сквозь которое тот постигал природу людей лишь ему ведомыми способами. Хотя данный концепт и показался ему жестоким, Кавех всё еще был благодарен за крышу над головой, заносчивого соседа (он думал об этом слове с нежностью, хотя никогда бы не признался в этом ни себе, ни другим) и место, где он мог выражать свое понимание искусства без боязни стать изгоем. Недели растянулись на месяцы, месяцы сложились в полгода. Парни выходили чаще, заказывали напитки и обсуждали текущее положение дел в Академии. Аль-Хайтам внимательно выслушивал жалобы Кавеха, блуждая по нему изучающим взглядом, небрежно прикрыв рот руками. Они втихомолку обсуждали Мудрецов и новости, вращающиеся вокруг матр. Аль-Хайтаму, кажется, не нравился их генерал, но он так и не объяснил всей причины, отделавшись хмыканьем и раздраженным фырканьем. Время от времени они также играли в карты. Кавех быстро втянулся. Его пьяные попытки тасовать колоду были забавным зрелищем. Они соревновались в раскладывании карт по возрастанию ростового показателя персонажей (Аль-Хайтам побеждал в силу своих глаз-алмазов), по скорости (снова Хайтам) и по эстетичности (Кавех считал, что на этот пункт сосед согласился из жалости). Его затянуло в повседневность, и от дома, наконец, повеяло теплом. Нежностью. Изо дня в день Кавех не мог дождаться возвращения. Он заметил за собой, что, прощаясь со своими товарищами, говорит: «Мне пора домой». Быть может, это здание поистине стало местом, принимавшим его, — местом, где одиночество не наступало ему на пятки. Он только начал привыкать к такой жизни, когда семя медленно, но верно пустило корни.

*****

— Что делаешь? Кавех стремительно засунул книгу наугад, но немного не рассчитал. Аль-Хайтам, нажав что-то на наушниках и, видимо, отключив их, вцепился в книгу прежде, чем та коснулась пола. — «Ха́на и традиции Инадзумы в…» – Он перевел взгляд на Кавеха. — Занимаешься изучением цветов? — Ага. Ну, так, для вдохновения. Новый клиент захотел дизайн в инадзумском стиле, так что да, я решил что-нибудь поискать. Аль-Хайтам, не говоря ни слова, аккуратно поставил книгу на ее законное место на полке и внимательно осмотрел Кавеха. Какая бы ложь ни хранилась в глазах напротив, она была надежно сокрыта за нечитаемой алой радужкой. Кавех что-то скрывал — Хайтам был в этом уверен, но он не обладал какими бы то ни было существенными доказательствами. Будучи непреклонным ученым, он не мог слепо обвинять людей без должных исследований и подготовки. — Отправляешься в Инадзуму? — Да. Ну, не прямо сейчас, конечно. – Кавех прочистил горло. — Когда закончу проектирование. — Как зовут твоего клиента? – Обычно Аль-Хайтам не спрашивал конкретной информации о его клиентах, ведь знал, что это конфиденциальные данные. — Это… секрет. Не только для тебя, но и для меня тоже. Я не знаю настоящего имени, да и заказ пришел зашифрованным письмом. Аль-Хайтам сузил глаза, и под его взглядом Кавех уперся спиной в книжный шкаф. — Как лорд Сангема Бэй? – Его голос стал низким, а слова походили на осиное жало. — Прямо как в прошлый раз, когда тебя нанял неизвестный таинственный клиент? Кавех понимал, что за своими словами Аль-Хайтам скрывал беспокойство, но они всё равно ранили. В тот раз главным фактором были не деньги, а, скорее, его гордость архитектора и мечта. Во имя мечты он не пожалел ни прошлого, ни настоящего и, отстроив дворец Алькасар-сарай, погряз в долгах. Аль-Хайтам понимал, что не стоило поднимать эту щепетильную тему, но в моменты, подобных этому, он не заботился чужими чувствами. — В этот раз всё по-другому! Аль-Хайтам закрыл своим телом пути к отступлению. Кавех почувствовал легкое першение в горле. — Каким образом? Сколько времени ты знаком с клиентом? Ты пытался узнать хоть крупицу информации об этом загадочном человеке? Ты вообще понимаешь, насколько глупая это затея — браться за заказ, который может оказаться аферой? — Это не…! – Кашель вырвался прежде, чем Кавех смог его остановить, и он быстро отвернулся, прикрывая рот рукой, не желая попасть слюной на лицо Хайтама. Он упустил тревогу во взгляде соседа, когда снова зашелся сильным кашлем. — Кавех… — Простыл немного. – Кавех почувствовал себя словно в воду опущенным — поверить в то, что он держал в ладони, было крайне сложно. Он выдавил улыбку и глубоко вдохнул. — А теперь, если ты не возражаешь, я хотел бы продолжить поиски. Он быстро ушел, так и не заметив крошечные пятна крови, застывшие на корешках книг. Выбежав из библиотеки, Кавех спрятался в подворотне. Мехрак бойко запиликал. — Знаю, Мехрак. Я в порядке. Он раскрыл ладонь, являя взору крошечный бутон, лепестки которого начали распускаться. На прошлой неделе Кавех откашлял лишь несколько лепесточков, а сегодня уже целый бутон. Он был поразительно зеленого цвета, напомнившего оттенки элементов в наушниках Аль-Хайтама или же зелень Зеркал света, которые тот мог создать с помощью Дендро Глаза Бога. Кавеху не нужно было идти к доктору, чтобы понять, что всего через несколько недель — быть может, даже через месяц-два — он выкашляет уже целый цветок: с листьями, корнями и всеми составляющими. Конечно же, он захлебнется в процессе и умрет. Вот так запросто. Черт, он ведь об этой болезни и не слыхал раньше. Думал, что это всего-навсего простуда, пока не стал выхаркивать лепестки. Лишь во сне ему причудился юный голос, прошептавший одно-единственное слово: «Ханахаки». После этого он взялся за поиски, но даже грандиозная библиотека Академии не смогла похвастаться великими закромами информации в данном вопросе. Кавеху повезло, что он успел передать некоторые данные Мехраку, прежде чем Аль-Хайтам вмешался. — Инадзума, ха-ха, – Кавех не мог не посмеяться над собственной неправдоподобной ложью, но тут же сложился пополам, закашлявшись. — Я такой идиот… Начало вранью положено. Маленькая ложь, оплетая нитью множество других, превращалась в иллюзорную паутину, которую бы не распутал даже сам секретарь Академии. Кавех всё же был архитектором, и абстрактный дизайн являлся для него отдушиной. Он всю ночь провел в попытке придумать достойное прикрытие, даже написал те самые письма, якобы присланные клиентом: вдруг сосед решит проскользнуть в его спальню, пока тот спит. Вымышленные места встречи, внезапная голословная занятость, ложь о том, что «мне нужно отправить письмо», когда на самом деле Кавех бежал в библиотеку, чтобы нарыть больше информации о болезни. Кавех с легкостью отвечал на каждый вопрос Аль-Хайтама. Да, он отправится в Инадзуму. Да, на несколько месяцев, чтобы досконально изучить особенности инадзумской архитектуры. Заморское правительство только-только начинало смягчать правила въезда, так что он посчитал это прекрасной возможностью: чем быстрее отправится, тем лучше. Он не был уверен, когда завершит работу над проектированием, но когда всё же закончит, то ему потребуется связаться с клиентом и утвердить дизайн. С заказом имелись некоторые трудности: клиент сегодня не пришел, завтра он будет занят… Кавех обнаружил, что чем ближе он находился к Аль-Хайтаму, тем сильнее был кашель. Он стал избегать периодических предложений выйти в кафе. Нет, ему нужно закончить проект. Нет, прошлый дизайн клиенту не понравился. Нет, он… устал. Это было правдой. Исследование болезни, сокрытие правды от Аль-Хайтама и подавление кашля пожирали всю энергию. Это стало утомляющей рутиной — каждое утро вставать раньше соседа, чтобы откашлять очередной бутончик, убедиться в том, что пронырливый секретарь не устроил за ним слежку, когда он, скажем, отправлялся в дворец Алькасар-сарай на «встречу». Кавех даже отправил анонимное письмо в Лесной дозор, надеясь, что Тигнари поможет ему в поисках таинственного происхождения Ханахаки и любой информации, касающейся этой ужасной неизлечимой болезни. Мог ли он оставить в письме подпись? Мог, но не хотел, чтобы его засмеяли из-за недостатка знаний. Да, хворь была неизлечимой. Кавех нашел в библиотеке хлипкий двухстраничный листочек бумаги, в котором, как казалось, и описывался его диагноз. Первая же строка гласила: «Почти неисцелимая смертельная болезнь». Происходила она из Инадзумы, но случаи приобретения недуга были настолько редкими, что даже ученые засомневались бы в ее существовании, если бы сами не изучали источники. Патология, порожденная иллюзией безответной любви. Считается, что Ханахаки пришла в Тейват из других миров. Смертельная болезнь убивает зараженного, сначала повреждая гортань медленным прорастанием бутонов (требуется дополнительная информация касательно типов бутонов: степень повреждений может разниться), затем прорывая лёгкие стеблем. Неизвестно ни то, каким путем болезнь передается, ни то, как она появилась. Все наши знания сводятся к тому, что у всех трех пациентов наблюдалась общая причинная обусловленность: они страдали от неразделенной любви и до самой смерти так и не имели возможности признаться. По всей видимости, болезнь не встречается в Сумеру, Лиюэ и Мондштадте. В настоящее время исследования показывают, что недуг прогрессирует гораздо быстрее при контакте с элементом дендро, когда носитель при этом находится в угнетенном состоянии: например, возникшее чувство отчаяния от невозможности увидеть любимого человека во время внезапной встречи с дендро слаймом или хиличурлом… [Следующий раздел подвергается цензуре, поскольку он нарушает моральный кодекс Академии и должен быть передан на рассмотрение перед допуском.] …Первым симптомом является кашель. Флегма и другие вещества, вдыхаемые при кашле, под воздействием элемента дендро преобразуются в росток внутри организма (скрупулезное вскрытие тела явило доказательства данной гипотезы). Примерно в течение полугода росток становится цветком, корни которого напоминают артерии лёгких… Кавех пробежался глазами по сведениям, надеясь хоть на какое-то лекарство. Какие-нибудь мази или травы, что могли помочь. Но взгляд зацепился лишь за фразу в конце отчета: «Предполагаемый оставшийся срок жизни после заражения: прим. 6 месяцев. *примечание: не исключено, что Ханахаки можно излечить с помощью взаимной любви, однако это не было доказано. Требуются дальнейшие исследования.» Взаимная любовь? Подумав об этом, Кавех подавился следующим бутоном. Он не смог сдержать внезапного хохота — ему показалось невероятным, что из всех существующих неизлечимых хворей именно эта должна была решить его судьбу. Нет, не какая-нибудь болезнь, порожденная хронической усталостью и стрессом: такой исход был бы для него неудивителен. Именно эта. Цветочная болезнь, которая могла в любой момент разорвать его лёгкие, потому что он взаимодействовал с дендро. Потому что он любил кого-то… Кавех знал, кто это был. Переливающиеся оттенки зеленого в его одежде. Эффект, который производили его слова. То, как он звал его по имени. Кавех считал себя немного странным, находя теплоту в этом фригидном педантичном айсберге и видя лишь красоту его треснувшей поверхности, в которой отражалась его голодная и обделенная фигура. Ему хотелось рассмеяться, но мысль о том, что кто-то услышит его и войдет, увидев валяющиеся на полу кровавые бутоны, пугала… Он не решился на это. Эти муки принадлежали ему одному. Хотелось поглумиться над тем, что получился идеальный порочный круг. Его отец погиб в одиночестве, потому что у маленького невинного Кавеха было большое желание. А теперь Кавех тоже умрет в полнейшем одиночестве, и никто не узнает, каким образом, в каком месте и при каких обстоятельства. Он не мог ждать от Аль-Хайтама ответной любви. Нет. Они лишь были связаны взаимной выгодой. Мостом, с которого ни один не решался сойти. Да, они зависели друг от друга, но не более того. Любовь — глубокое, пугающе непостижимое чувство, которое Кавех утратил и не заслуживал вовсе. Для них обоих любовь не имела подспорья для взаимности. Кавех оказался удобным устройством познания мира, с чем блестящий ум Аль-Хайтама, ограниченный суровой логикой, не справлялся. Он был подобен бесценной картине, ожидающей, когда же ее наконец изучат, проанализируют, увидят идею и подвергнут ее сомнению. Его противоречивые взгляды на жизнь идеально подходили Аль-Хайтаму, встретившему гения-единомышленника, но с мнением, отличным от его. А что же Кавех думал о нем? Что Кавех думал о хозяине дома, о его светло-пепельных волосах, иногда являющихся ему во снах, о его руках, в этих же снах перебиравших жесткие и немытые золотистые волосы, будто они были прядями из шелковых нитей? Что он думал, неосознанно опутывая свое наивно бьющееся сердце пронизывающими насквозь лозами? Что бы Кавех ни думал, Аль-Хайтам был уверен, что сосед видит в нем властного и неумолимого ученого, исполненного сознанием долга. Так было всегда. И, подумалось Кавеху, так всегда и будет.