Поймать Принцессу.

Прости, Чигири, я больше не твой герой. Не друг, который всегда прибежит на выручку. Не старший брат, готовый в любой момент помочь советом или утешить. Не ярый борец за справедливость. Все эти наивные, детские бредни я выбросил в пучину ада. Мой белый плащ, — который вы сами, всей командой положили на мои плечи, — растоптан фатальным проигрышем. Судьбоносные, безумно-долгие минуты решающего матча, разделившие жизнь Блю Лок на «до» и «после». Финальный свисток — тонкое лезвие бритвы по линиям вен. Снаряд шрапнели, прицельно выпущенный в грудину. Резкий удар по барабанным перепонкам… и мир вздрагивает, замирает, вытягивается в струну, а затем трескается, рассыпаясь на сотни тысяч осколков несбывшихся надежд. Стеклянные кусочки падают к ногам, засыпаются в кроссовки, устилают поверхность игрового поля, складываются в сознании в приторно-горькое слово «конец». Как слово «вечность», для Снежной королевы. Тебя забрали. После следующего проигрыша меня ждал лишь пустой коридор. Все? Я больше никогда не увижу… Мяч? Победу? Тебя? Ответ, выгравированный на теле последним шансом, высеченный тренировками в Уайлд Кард, сложенный из заново собранных костей переломанной личности. Прости, Чигири, я больше не твой герой. Я эгоист, я стал намного сильней. Настолько, что обгоню вас всех и, наконец, поймаю мягкий шелк красной пряди того, кого про себя называю «последняя тень». Ярко-рыжая вспышка волос молниеносно рассекает поле, мышцы в ногах — стальные, выносливые. С лёгкостью отбираю мяч и забиваю гол. Теперь так будет всегда. На тренировках, на матчах. Тщетные попытки членов моей старой команды заговорить разбиваются о безразличные взгляды и колкие фразы, отбивающие желание говорить так же, как и раньше. Как будто ничего не произошло. Но мы больше не Z. Мы — Мюнхенские Бастарды. Мы монстры, избалованные собственным эго. Больше никто не суется, спрашивая «как дела?». Не будет звонкого искреннего и непринужденного смеха. Подохли дружеские хлопки по плечу. И только один-единственный взгляд ищет что-то [кого-то] среди новых лиц. Ожидаемо не находит. Настойчиво-требовательное, ещё не опознанное желание — быть под прицелом не камер и не болельщиков, не соперников и членов команды, а под колкостью пронзительно-вишневых глаз. Кунигами даже немного рад, что сейчас не пересекается в раздевалке с Хёмой. Можно свободно дышать, грудную клетку не сжимают невидимые тиски, пальцы не застывают в воздухе за два сантиметра до чужого локтя, не возникает необходимость прятать взгляды за полотенце, отворачиваться и смотреть в шкаф, незачем считать стук пульса в висках, пока Принцесса не переоденется и не покинет помещение. Чигири. Твоя фамилия означает «тысяча разрезов». Они везде: под подошвой кроссовок на поле; на сетчатке глаз, провожающих твою спину; на подушечках пальцев, которые не смогли залезть под футболку. Пришлось пройти через Ад, чтобы понять простую вещь: порезы жжет не соль от пота, а невозможность видеть тебя. Кунигами ужинает позже всех. При таком подходе наименьшая вероятность оказаться в толпе посреди общей столовой, наименьшая вероятность пересечься взглядами, жестами или фразами. К этому моменту основная масса игроков уже разошлась по своим комнатам и не мешается под ногами. Еда кажется совершенно безвкусный и сухой — остывает в тарелке. До нее нет никакого дела, ведь кусок не лезет в горло. … застревает там битым стеклом. В голове — клубок мыслей, сотканный из желания быть самым лучшим. Анализ последних матчей, оценка соперников, новые планы на тренировки. Лучше провалиться в них, чтобы забыть про еду, но периферийное зрение замечает розовое пятно, мелькнувшее в коридоре. Фантомный, до боли знакомый запах шампуня щекочет ноздри. [Я по-прежнему узнаю его среди сотни других ароматов] [Он так глубоко въелся под кожу, так нагло забрался под черепную коробку, что уже нет смысла игнорировать эмоцию, поистине понятную и живую] [Ту, что не выскоблить месяцем разлуки] [Тепло, разливающееся по телу и желание близости, от которого забываешь, как дышать] Взгляд, — секунду назад лениво изучающий содержимое подноса, — падает в красную пропасть, в которую Кунигами соскальзывает, стоит вспомнить улыбку Чигири. Хема не любит быть на обочине, не тратит время впустую. Он тренируется, просматривает записи матчей, чертовски много думает, чтобы стать самым лучшим форвардом в мире. И почему-то решает, что будет сражаться с прежним Ренске. Капризная, избалованная принцесска. Схлынувший адреналин вновь приливает к вискам, ползает по артериям неведомой дрянью, запускает стук сердца на полтора такта быстрей. Голова отказывается соображать. Тело начинает жить отдельной, собственной жизнью, вытаскивает нападающего из-за стола, ноги сами несут на поле. Столь поздние тренировки не входят в его расписание, но лишнюю энергию необходимо скинуть. Удачное совпадение — плеймейкер Исаги не устраивает сегодня ночных тренировок, предпочитая провести время с соседями по комнате и отоспаться. Вспышки софитов не разрезают лучами поле, молчит монитор, погрузившись в сон, никакого лишнего шума. Общее тренировочное поле проводило последних монстров и провалилось в тишину отсутствия людей. Глубокий вдох. Такой же глубокий выдох. Главное, не забывать, как дышать. Сколько нужно пробить г`олов, чтобы выплеснуть напряжение с ног? На сколько увеличить дистанцию до ворот? Пробежать, сконцентрироваться, ударить. Влажная челка бесит, липнет ко лбу, мешает обзору. Полтора шага к мячу, взмах левой ногой, — навык так забивать, как подарок Уайлд Карда, — носок кроссовка летит к мячу. Секундное замешательство — непозволительная роскошь в реальном матче, ошибка, ценой в решающий гол. Кунигами закрывает глаза, смахивает пот с лица, убирает мешающие влажные волосы. Бах. Это не выверенный пас от Исаги, не мягкий, уверенный дриблинг Бачиры, не собственный промах. У него отбирают мяч. Слишком быстро, чтобы заметить противника, скорость, граничащая с безумием, реакции и рефлексы, которые позволяют так сделать одному-единственному человеку. Даже не требуется открывать глаза, чтобы увидеть тебя, последнюю тень. [Следил? Выжидал?] [Чигири, ты стал быстрее] [Но сила и масса тела не на твоей стороне, сейчас лёгкость — твой минус, и она не выдерживает столкновения] Мяч отобран скоростным атакующим, тело Ренске рефлекторно движется вперёд, широкая грудь толкает чужое плечо, которое мешается впереди, ступня пытается выбить инициативу и твердую поверхность из-под кроссовок. Не выдерживая напора, Хема падает на спину, вжимаясь лопатками в поле. Куда-то катится мяч. Споткнувшись о помеху, Кунигами падает сверху, успевая поставить ладонь в покрытие поля у ярко-огненной головы. Теперь каштановые глаза широко открыты и цепляются за каждый сантиметр открывающейся картины. — Я сделаю тебя снова — звонкий смех вперемешку с шумным дыханием облизывают барабанные перепонки. Кунигами флешбеком выносит в те времена, когда они были командой Z. Заносчивая принцесска именно с ним становился мягче, улыбался такой теплой улыбкой, что хотелось остановить время, запереть момент в подсознании и носить с собой как самую важную ценность. Ладонь опорной руки вжимает прядь волос в поле. Близко. Безумно близко. Настолько, что Кунигами не в силах сдвинуться с места и продолжает нависать над телом бывшего соигрока, уперевшись коленкой между чужих ног. — Эй, ты чего? — голос Чигири становится настороженней, тише. Глаза, горевшие азартом из-за выбитого мяча, раскрываются шире, теперь в них не радостный блеск, а напряжённое удивление. Ренске его не слышит. В ушах только белый шум и стук собственного сердца. Рыжая голова склоняется вниз, кончик носа плавно скользит по чужой шее, ныряет за мочку уха, снимая с кожи до боли знакомый запах. Тот, который снова ломает выдрессированное спокойствие. [Плевать] Плевать на камеры, работающие в режиме нон стоп, плевать на возможность быть обнаруженными, плевать на Эго с его идиотскими правилами. Щелчок в голове. Мягкое касание горячих губ за ухом. Рваное, мелкое, поверхностное дыхание, которое можно списать на тренировку, но это совершенно не так. Зубы впиваются в шею там, где выстукивает бешенным ритмом пульс в сонной артерии, но горячий язык моментально зализывает место укуса. Чигири шипит. Глаза наливаются страхом, раскалённый воздух вылизывает лёгкие грубой наждачкой, хриплое «перестань» застывает на пересохших губах. Кожу бьёт мелкая дрожь, внезапная боль чужих от клыков разливается по сетке нейронов, дёргается голова, но становится только хуже. Пряди волос прижаты в земле, натяжение от корней обрывает возможность убраться в сторону, только и остаётся, что пытаться толкать ладонями под ключицы в попытках отодвинуть корпус нависшего сверху парня хотя бы на сантиметр. Выходит откровенно хреново. Руки упираются через футболку в стальные мышцы и совершенно ничего не могут сделать, кроме тактильной оценки крепкого тела. Лицо наливается краской. Это адреналин, это реакция от падения, это прилив крови к капиллярам после разбега. Можно придумать тысячу оправданий, но голова отказывается работать в самый неподходящий момент. Теперь его ладони закрывают собственное лицо, глаза, щеки в попытках спрятать неуместную, слишком яркую реакцию. Хочется сунуть в рот лёд, умыться холодной водой, переключить внимание с внутренних ощущений на внешний мир. Не помогает. Если бы не было потолка, небо бы вывернулось наизнанку, свалилось на голову, прижгло под футболкой кожу в месте, где нырнула под край чужая ладонь. Ренске не маньяк. Он эгоист. Сейчас победа — следить за реакциями Хемы, за сбившимся дыханием, за напряжёнными мышцами тела и двигаться постепенно, позволяя привыкнуть к прикосновениям, к близости тела до нужных звуков. Ему не нужна дружба. Срывается с пальцев пьянящая прихоть. — вытащить больше эмоций, — и тянет выучить каждый сантиметр тела над линией шорт. Очередной отпечаток зубов под мочкой уха перекликается с полосами от ногтей на пересчитанных ребрах. Он не маньяк. Но почему-то сейчас наматывает на кулак прядь красных волос, поднимается с поля, вздергивая Хему на ноги следом за собой и буквально протаскивая в сторону раздевалок. С громким хлопком закрывается дверь, теперь можно не опасаться, что их застанут. Свет абсолютно не нужен. Шкафчики, лавки, свободный проход — память тут же подкидывает расположение. Давай, Чигири, отбивайся, кричи, потом расскажешь своему психиатру, незнакомцам в толпе, ветру в пустынном поле, как тебя затолкали в угол, как рывком бросили к стене, прижали к ней грудью, обрывая возможность побега. Хрип не рождается в звук. Его затыкают губами, нагло воруют воздух из лёгких так жадно, что кружится голова. Уйти от этого невозможно: широкая ладонь накрывает горло под кадыком, проезжается по шее вверх, до подбородка, широко расставленные пальцы фиксируют нижнюю челюсть с двух сторон, удерживают голову в нужном положении. — Какого черта ты творишь? — срывается с искусанных губ в перерыве на мелкий глоток кислорода. Дыхание сбивается от удара об стену. Кадык вздрагивает, разгоняя плеснувшую под язык вязкую слюну. Опасность — лижет красным всполохом черепушку, требует оттолкнуть, убраться отсюда немедленно, но мешают впившиеся в кожу пальцы, мешает чужое тело, прижавшееся сзади, слишком горячее даже через слои одежды. — Отвали, — шипит в губы, отталкиваясь от холодной стены. Нужно просто вырываться из хватки, это ведь не так сложно, да? И снова тонет, захлебываясь тем, кого раньше считал своим другом. Всего лишь другом? На размышления времени нет, горячий язык не позволяет задумываться ни на секунду, жадно исследует рот, проходится по небу, вылизывает клыки, пытается протолкнуться в глотку так глубоко, что снова нечем дышать. В руки бьёт мелкая дрожь, и пальцы, вместо того, чтобы сомкнуться в кулак и двинуть Кунигами в плечо, предательски ловят его за футболку. Чигири больше не уверен, что хочет играть с прежним Ренске. Чигири больше не уверен ни в чем. Кажется, что в лёгких заканчивается кислород. Тело окутывает плотный, густой туман, поднимается от щиколоток, застревает каплями пота вдоль позвонков, забирается в голову, устилает сознание вязкой патокой. Первым сдается больное колено. Подгибается, вздрогнув секундно, лишает крепкой опоры. Пол плывет, и в вишнёвых глазах плывет, веки прячут пьяные зрачки в попытках сморгнуть наваждение. Но тут же широко раскрываются, когда рука Кунигами ныряет под резинку спортивных шорт и трусов со стороны поясницы. Странно и выжигающе-горячо. Вмиг напрягаются мышцы спины, кажется, что их колет иглой, вытягиваются позвонки, выстраиваются в струну, недовольный протест застывает где-то в гортани. Подгибаются ноги, ладони скользят по холодной стене, позволяя телу плавно спускаться вниз, не грохнуться на пол помогает рука Ренске, переключившись на талию с ягодиц. Ещё пару часов назад был самый обыкновенный вечер, а сейчас Чигири не понимает, как оказался в пустой раздевалке с отсутствием света и голой задницей на холодном полу. Голова и лопатки упираются в твердое, губы жадно хватают порцию воздуха в попытках восстановить сбившееся дыхание, унять слишком громкий стук сердца, освободить сознание от дикого коктейля из возбуждения и подкатывающей к горлу паники. Выходит откровенно фигово. Пальцы нервно сжимаются в кулаки в попытках переключить сознание на внешний мир, на сенсорные ощущения, но хватают лишь воздух и собственные ладони, оставляя вдоль линии жизни белые полумесяцы от врезавшихся в плоть ногтей. Ренске нет. Но это обманчивое ощущение дохнет под голосом, который узнает даже сквозь сон. — Так не пойдет, Принцесса. Нужно расслабиться, — ладони крепкой, бульдожьей хваткой впиваются в колени Чигири, разводят в стороны ноги, и это нифига не успокаивает. Как близко. Меж широко разведённых ног устраивается на полу, дышит так шумно, что можно услышать в соседней комнате, и почему-то задирает носом футболку, оставляя чуть ниже пупка, прожигающий до внутренних органов, отпечаток губ. Хема впивается пальцами в копну ярких волос, сгребает в кулаки пряди, оттягивает их от корней в попытках оттащить голову бывшего члена команды. За что получает недовольный выдох вперемешку с гортанным, звериным рыком и лёгкий укус. Ожидаемая свобода терпит фиаско, его не собираются отпускать. Ренске трясет головой, и пойманные края одежды настойчиво тащат вверх, обнажая пресс. Красная голова выскальзывает из горловины, рукава задевают локти, осевшая на запястьях футболка становится личной тюрьмой. Ткань скручивают и затягивают, лишая возможности дергать руками, но не перекрывая циркуляцию крови. Теперь гораздо удобней. Впиваться зубами в ключицы, оставлять россыпь мелких касаний губ под дрогнувшим кадыком, исследовать пальцами каждый сантиметр обнажённого тела, игнорируя слабеющие попытки отбиваться. Это пьянит сильнее точно забитого гола. Жадные пальцы хватают резинку шорт вместе с нижним бельем, одним резким рывком стаскивают одежду вниз, открывая лобок. Где-то сверху зафиксированные руки стараются высвободиться, но ожидание очередного протеста обрывается мычанием, перетекающим в тихий всхлип, когда горячий язык размашисто мажет по члену от основания в верх, а губы Ренске накрывают головку, немного влажную от поступившего естественного сока. Волна удовольствия накрывает сразу, целиком с головой, разливается по телу жаром, и Чигири даже немного рад, что в раздевалке выключен свет. Темнота не позволяет увидеть, как привычно холодный мрамор лица наливается краской, как высокие скулы становятся цвета волос, как переносицы касается едва ощутимая тяжесть, и черт знает, как удержаться от нового стона, если не прикусывать до крови нижнюю губу. Движения головой по крупицам воруют рассудок, плотно сжатые губы опускаются по стволу до конца, до основания, поджимаются пальцы ног и разжимаются снова, чтобы оттолкнуться от пола носками, подаваясь навстречу бедрами. Кунигами практически не слышно. Только мелкие, рваные выдохи, когда головка толкается глубже в глотку, а нос упирается в лобок. Язык повторяет каждую вспухшую вену, обводит уздечку, движется плавно, не ускоряя темп. Не торопится. Наслаждается приглушёнными всхлипами. Кунигами не хочет, чтоб все заканчивалось слишком быстро. Тонкая струйка слюны собирается в уголке губ, стекает по подбородку, к сбившемуся дыханию добавляется хлюпанье. Звук, который прекрасней победного финального свистка. Звук, заставляющий Хему терять связь с реальностью. Спина перестала чувствовать холод три рваных стона назад, пряди красных волос на висках влажные от капель пота, запястья притихли в своей тюрьме из футболки, только пальцы цепляют воздух и волосы Кунигами, пытаясь ускорить темп. Глубже. Ещё. Быстрей. Мучительно-медленно растягивают удовольствие, заставляют прогнуться спину, толкаться в рот членом, недовольно шипеть на неспешный ритм. Ноги трясет. На столько, что сознание не фиксирует, как белье вместе с шортами окончательно стягивают с ног, задница проезжается по полу, а тело перетекает из сидячего положения в полулежачее. В раздевалке, конечно же, смазки нет. Откуда ей взяться? Но проступившей слюны хватает, чтобы вылизать пальцы, скользнуть ими меж ягодиц. Ренске пытается быть аккуратным. Мягко надавливает, мягко массирует сжатое кольцо мышц, не разжимая губ, с развязанным хлюпаньем продолжает работать ртом, и, если бы мог, то в этот момент, довольно растягивал бы уголки губ в полуулыбке-полуоскале. Сердце бьётся об ребра, ломает клетку широкой грудины, разгоняет кровь, жжет пальцы, которые толкаются вглубь. Жалобный всхлип, выдох вперемешку с мычанием, напряжение мышц. Отстраниться, уползти в сторону, брыкаться — не получается, слишком горячие губы на члене, слишком плотно прижали к полу, слишком ярко обводят головку кончиком языка, переключая внимание нарастающим возбуждением. Судорожно сокращаются мышцы, пауза на привыкание, и дальше — пальцы входят глубже, массируют и растягивают, смазывают слюной, пока тугое кольцо мышц не расслабляется. Все ещё слишком узко. Но ждать и терпеть сил уже нет, губы припечатывают уздечку горячим касанием и снимают проступившую влагу. Свободной рукой Ренске стаскивает с себя шорты вместе с трусами, проходится по крепкому стояку влажной ладонью, направляет головку меж ягодиц, туда, где только что два пальца пытались растянуть вход. Кунигами наваливается сверху, мажет ухо Чигири раскалённым «дыши», выцеловывает губы, крадёт вместе с выдохом звонкое «не надо», готовое сорваться в истерику, и уже не в состоянии остановиться. Горячо. Узко. До безумия хорошо. Настолько, что можно игнорировать рваное «больно», попытки отбиваться ногами, толкаться в грудину связанными руками, кусаться. Сердце пропускает два громких удара и застревает в глотке, потрескавшиеся губы снимают солёную влагу с вишневых глаз, скул, висков. Россыпь мелких прикосновений не помогает, Чигири готов выблевать лёгкие, исцарапать ногтями все, что попадется по руки, извиваться ужом под сильным давлением снизу. Грудную клетку прошивает шилом, искусанные губы мелко хватают воздух, а боль только усиливается, когда член раздвигает тугие мышцы и входит все глубже. Пока головка не толкается в нужную точку, выбивая новый всплеск ощущений. Осипший хрип по бархатно-пересохшей гортани перетекает в стон, изгибаются позвонки, лопатки толкаются в пол. Все ещё больно. Но уже так хорошо, что голова отказывается соображать, анализировать ощущения, пытаться привыкнуть. Эту дикую смесь из боли и удовольствия невозможно понять, только и остаётся, что проваливаться в нее, принимать движения бедрами и стараться не забывать, как дышать. Внутри все горит, пульс громко бьётся в висках, пот уже практически не ощущается, только напряжение в мышцах. Кунигами старается быть медленным, на сколько это возможно, накрывать губами ореол соска, сжимать член Хемы ладонью в попытках переключить ощущения, но вскоре срывается на быстрый темп, с каждым толчком проникая все глубже. Резче. Сильней. Разрядка накрывает практически одновременно, и уже без разницы, какие звуки записывают камеры за дверью раздевалки. Завтра настанет новое утро. Одно на двоих. Выкрашенное в красный — в цвет пойманной пряди волос. Пусть для кого-то победа — это только забитый гол. Я — эгоист. И я планирую жить паразитом у тебя под кожей и не смываемым пятном на ней же.