Лучшее лекарство

Март не впервые закрываться в комнате чтобы подумать. Или скорее, чтобы прекратить это делать. Мысли подобно кислоте мучительно медленно с характерным шипением разъедала ее черепушку отдавая мягкой, но слишком навязчивой болью в голове. Она откидывается назад — на быльце постонывающей под ее весом кровати, возможно Март мало помнила о себе, но знала, что такую кровать ей хотелось иметь всегда — и трет слезящиеся усталостью глаза — которые тоже готовы выпасть из орбит — в усталом надто человеческом жесте для этого роботизированного места. Март жмурит глаза, будто защищаясь от удара неведомого противника, которым сама и является. Беспомощность разъедает изнутри, медленно словно стая саранчи с каждой секундой все больше поглощая остатки шаткого чувства спокойствия захватывая крохи ее самообладание. Но и успокаивает. Давая обманчивое чувство контроля и умиротворения. Уж кому как не ей знать, про то, как оно может растворяться в руках напоминая песочные часы. Она почти спасает ее, поглощая боль, помогая абстрагироваться от звуков вокруг — гудящие машины и приборы, не замолкающие ни на секунду слишком нервируют и давят на мозги. Лишь маленькая красная лампочка искрилась в темноте действовала на нервы. Ей была жизненно необходима земля. Март с уверенностью можно было назвать сухопутной крысой, но весь этот экспресс иногда забирал слишком много сил. В ее случаи общение всегда забирает слишком много сил. Брошенная. Забытая. Чужая. Она — инородное тело, принадлежавшие кому-то другому — фальшивка без семьи и истории липнущая к незнакомцам в погоне за мимолетной защитой. Март медленно сходит сума страшась остаться одной. Дрожь в коленках пробивает, когда дверь медленно захлопывается, а ее взгляд провождает последнего постояльца гостиной экспресса. Свет картинно мигает, будто приказывая ей убираться отсюда. Страх накрывает медленно, неспешно начиная с головы — будто играясь вселяя в сознания все больше чудовищных образов. А красная лампочка будто специально раз за разом светит в глаза усугубляя ее истерию. Как будто ей мало! Она позволяет злой улыбке коснуться лица. Ведь у Март Семь не было будущего и прошлого. Осознания, что новая остановка на экспрессе может стать последней пугает. Но и домом это место назвать сложно. Март будто в невесомости, без возможности двигаться дальше и вернуться обратно она застывает в воздухе. Тяжелое бремя — ее злой рок быть пустой. Иронично, но Март найденная в дрейфующем айсберге нуждалась в тепле. Его тепле. В дверь стучат — механически точно, до одури правильно три раза с маленьким равным интервалом в миллисекунды, будто по инструкции. Так может делать только один олух, и ей не надо вставать с кровати, чтобы понять кто там стоит. Дань Хэн шел плавно, плывя по комнате умеренными тихими шагами, которые кажутся слишком уверенными в кромешной темноте. Вопреки ожиданиям, его руки не кажутся холодными. Холода в этом месте ей хватает. Спасательный круг имени Дань Хэна окутывает ее со всех сторон, а горячее дыхание щекочет кожу. Его руки — необъяснимо теплые, с которыми мысленно она уже попрощалась навеки манят запретной близостью, а ладошки медленно трепетно накрывают ее руки будто боясь сломать или спугнуть. Он не клянется ей в любви, а эту сцену они никогда не будут обговаривать, возвращаясь на следующий день к привычному укладу дел, но минутное забытие которые дарят горящие в темноте глаза Дань Хэна стоят много дороже многих слов. «Прекрасный парень, особенно когда молчит» — думается ей, и улыбка невольно натягивается на лицо, не такая как обычно, а личная — уголки губ ели заметно подрагивают и руки тянутся навстречу. Ее личное морозное зимнее солнце, которое напоминает о забытом доме склонилось над ней делясь теплом и Март не хочет знать делают ли так на планете, откуда был родом таинственный Хэн в дружелюбном жесте, но факт что его губы уже не единожды коснулись ее лба не оставляют ее равнодушной. — Снова? — Его слова — слишком тихие, чтобы услышать их в любой другой ситуации равно срываются с языка невольно обжигая своим дыханием. Она кивает и не заботиться о том, чтобы Хэн услышал — он, итак, поймет загребая ее в тихие молчаливые объятия, которые позволяли Семёрке слышать такой же равномерный механический стук сердца заставляющий сомневаться, что он реален.