слышишь?

лилу — слышишь синий туман окутал лесополосу за домом. слабенький дождь отбивал свой замысловатый ритм по карнизу, а непроходимая пелена перед глазами сбивала с толку, заставляя поддаваться только чувству самоконтроля, и то уже начинает давать сбой. синий мрак окутал и стены этой квартиры. шум, что был до этого, ушел на задний план: крики детей, музыка из колонок компьютера, голоса соседей и их же крики. только он, его дрожащие руки, что покрыты не только чернилами под кожей, единственное томное дыхание и тело напротив. с деревянной биты соскальзывает несколько алых капель, брови нахмурены, а в глазах — понимание, что сделал все правильно. но верно ли это утверждение, что крутится в его голове, как заевшая виниловая пластинка? черный худи не пропитается бордовыми ручьями, что уже седьмым водопадом лились из чужого носа. глаза не будут сырыми из-за сожаления, а человек напротив больше не скажет о чувствах перед сном, обнимая со спины. но верно ли это?.. парень падает к человеку, что бездвижно лежал на холодном полу уже некоторое время сверления карих глаз. за это время можно было хоть что-то сделать: вызвать скорую, позвать на помощь. вообще не делать того, чего сделал руслан. они бы просто покричали, успокоились. и длинные пальцы на которых изображены руны, вновь бы засели в солнечных волосах. — прости меня, прости... но рыжая макушка не шевелилась. глаза в цвет зелёных полей превратились в стекло, откуда уже скатывается прозрачная бусинка, впитываясь в эту самую лучезарную шевелюру. — блядство! — поднимается, хватаясь за голову. тушенцов рвет на себе волосы, кривя губы, прокурчивая дальнейшие действия. что делать? если сделать то, что хочется — случится только хуже? или наоборот? а если он притворяется мертвым? ничего уже не поделаешь. он не шевелится, потому что уже мертв... окно кухни выходит на детскую площадку, где они уже в качестве некой традиции сидели и подростками распивали бутылку хмельного на двоих. в то время, когда ссорам придавался более лёгкий характер — было намного проще, не так ли? не было того страха перед нападением своей противоположности, ведь любая стычка характеров превращалась в дурацкое соперничество и испепеление взглядами. первый сдавался даня — знает, что любит, всегда поймет. руслан противился этому — во-первых, из-за характера, во-вторых просто не хотел уходить из конфликта проигравшим. даже когда даня говорил «прекращай ежа давить», взгляд сам становился расслабленным и на лице, сама по себе, образовывалась легкая улыбка, сопровождаемая опущенным взглядом в пол. и от этого сейчас только хуже. только не эти дурацкие шутки после взбучки. снова они... парень проходит на кухню, вытаскивая из дверцы холодильника несколько пачек успокоительного. нужно действовать на свежую голову, но сейчас спать — равносильно идиотизму. ещё он не спал рядом с трупом — за это руслан потребует ачивку. выдавливает из тоненькой пластинки несколько штук овальных таблеток и залпом осушает стакан с водой, что стоял здесь до этого. сухость во рту никуда не пропала. краем глаза в этой темной комнатушке, что окутал городской мрак, он замечает светлую вещь — белый пододеяльник. руслан сам себя бы грохнул, но не сделает этого... и даня точно уверен, что он разумный малый. он не... шатен хватает парня за руки, усаживая того около дивана, возле которого упал, спиной опирая на мягкое покрытие. несколько раз бьёт по щекам, но той реакции, которой ожидал тушенцов, не было. снова бешеный страх в глазах, расширение зрачков, и напряжение в мышцах. снова адреналин подскакивает вместе со страхом и неизвестностью происходящего — сердце не переставало биться в невообразимом ритме, как бы руслан себя не успокаивал.. «нужно что-то делать, блять» чтобы он не делал — все без толку. может, он просто спит? очередной кошмар из которого просто не возможно выйти? но руслан бьёт по щекам теперь себя, щипает за предплечья. только боль, усиление головной пульсации и осознание, что никакой это, блять, не сон. смуглые руки хватают с кухонного дивана простыню и мигом эти же руки обхватывают широкие ступни. почему когда человек лежит без сознания, он всегда становится тяжелее, сука? нужно поберечь чужую голову, поэтому руслан перестраивается, подхватывая труп уже за подмышки. бледные веснушчатые веки излучают покой, когда в открытых коньячных бьётся только страх за собственную шкуру и что делать с этим телом, что с натягом тащится по светлому паркету. проходя в коридор, руслан обувает привычные конверсы и, на всякий случай, надевает черную маску, укрывая нижнюю часть своего лица. — дань, только держись, пожалуйста... возле лестничного пролета, где порожек даня обычно переступает, то не внимательный руслан просто спотыкается, в такой же обычной манере, оказываясь перехваченным крепкими рыжими руками. удар головой об перила последовал с таким же грохотом, как и падение на задницу. рыжая голова тоже ударяется, только теперь там остаётся небольшая гематома. как в прочем и на всем солнечном теле. парень, отойдя от некоторого шока и звона в голове, понимает, что случилось, рассматривая труп. — твою мать... — шепотом, подползает к телу и бережно берет за голову, приглаживая набухающую шишку, — блять, прости, пожалуйста, я всё исправлю... вот только за что бы он не взялся — все приезжает на небольшом вагончике с удвоенным ухудшением ситуации. глаза беспорядочно искали в блядском трупе и в этой темной и душной кабине, что-нибудь, что отвлечет руслана от мысли, что даня мертв. что дани больше нет. и не будет никогда. из носа перестали пробегать незначимые рубиновые капельки. только засохшая бордовая пыль, осевшая толстым слоем по бьющемуся сердцу. ну не может быть такого, что он умер. просто невообразимо! но даня на полу не подавал никаких признаков жизни, разложенные по бокам остывшие ладони требовали, чтобы в них положили свою, теплую. осознание, что перед ним находится труп, неуловимой змеёй пронеслось в шатеновой голове, покидая стенки небольшого помещения, где еле-еле два человека расходятся. звонкий, но изживший свое, сигнал прозвенел по кабине и руслан вновь хватает парня за плечи, вытаскивая его из лифта. на плече все ещё висел белый пододеяльник и шатен, прерывая рассматривание чужого бледного лица и разъединяя руки из креста на груди, накидывает на тело тонкую ткань, где капли крови уже приелись к волокну футболки, оставляя такие же коричневые пятнышки на одеяле. — так нужно, — продевает через небольшое отверстие руки, закидывая их, словно картошку, — прости, я... так просто нужно. он тебя уже не услышит, успокойся. веселящиеся дети даже не понимают, что за белый мешок вытаскивает парень и почему этот самый мешок чуть-чуть пропитан какими-то пятнами. совсем не поймут. женщина возмутимо поднимает брови, кривит носом и хватает за руку своё чадо, уволакивая его с детской площадки так же, как руслан бездыханное тело в мешке. никто никого не поймет, а если попытается — руслан сам по себе выйдет из игры. сигнализация машины пиликнула, и парень открывает заднюю дверь, закидывая труп на белоснежное сидение. садится теперь сам, растирая руль в ладонях и томно выдыхая, проговаривая извинения уже как молитву, и, успокаивая, скорее всего, самого себя, чем уже мертвого даню на заднем сидении. много взглядов обращено на его спину. глаза осуждают, кружат голодными коршунами над его головой, кричат о несправедливости. он сам понимает, что сделал глупость, но обратно время не повернуть и, уж тем более, просьбой о прощении не вылечить те раны, что нанес тушенцов обычной битой. прекрасно знал куда целиться, с какой скорость нужно ударить, чтобы кашин точно отключился. отключился «не надолго» — как думал руслан, но получилось так, что отключился на этот раз навсегда. поднимает голову, продолжая глотать воздух, как последние ложки десерта. вокруг него и правда стоит толпа обычных прохожих, что смотрят в душу, осуждают за произошедшее. они знают. все прекрасно знают. но как? в той комнате никого не было. никого, кроме них самих. если голова сама по себе строит те, совсем никчемные сценарии о воображаемых скрытах камерах, как в шоу «измены». руки тянутся к замку зажигания, проворачивают ключ, пока два уголька в глазах искали помощи в этих людях. вот только какой? глаза закрывает. первый глубокий вдох. второй. третий разлепляет веки. никаких людей нет. труп все так же лежит на заднем сидении. дети продолжили играть и веселиться, пока в русой голове происходит невообразимый штурм мыслей, что въедаются в корку сознания, проедая свой путь до других органов, словно медленно ползущие до своей добычи черви. невыносимо жарко. обезвоживание никуда не исчезло спустя стакана воды и успокоительных. парень заводит мотор и открывает передние окна, вдыхая побольше свежего мартовского воздуха. прохлада залезает под худи, кусает кожу, а мысли уволакивает за собой сквозняк, что пролетает по салону мерседеса. автомобиль выезжает на главную дорогу, где нет камер: педаль газа сразу оказывается прижатой к коврику. машина набирает скорость, нервный тик проходит по правой руке и руслан невольно отдергивает руль в противоположную сторону, на встречку. повезло, что машин в этой области нет. выруливает на свою полосу и продолжает нескончаемый путь. все же было хорошо. а если и было плохо, то они это обдумывали. что же пошло не так? просто ссора на пустом месте. из воздуха. сказал ли даня что-то не то, или руслан не так ответил на шутку первого. но общие худаки и другие тряпки летели из стороны в сторону, а соседи начинали уже стучать по батареям, немного привлекая две пары глаз. парни отвлекаются всего на пару минут и продолжают ругань, только уже с новой волной обвинений. «да чтоб я еще раз с тобой заговорил!» фраза, выброшенная случайно. совершенно случайно — руслан бы сам прибил себя... если бы мог заткнуться тогда. блядский характер... глаза неприятно зажгло, и приходится немного отвлечься от дороги, вдавливая глазное яблоко до синюшных «ожогов» на сетчатке. одна рука продолжала держать руль, и совсем близко разносится гудение автомобиля, срывая боковое зеркало. — сука! рыжие брови нахмурились, глаза сощурились, а кулаки напряглись, готовые к драке. руслан ожидал многого: удара по лицу смачным кулаком, харчком меж глаз, новой порцией криков. он совсем не ожидал, что кашин издаст смешок и уйдет в спальню, выкидывать свои вещи из уже общего гардероба. руслан же продолжил стоять и втыкать в белую стену, где до этого были зелёные глаза кашина. из-за тремора руки сами сворачивают на неочищенную от снега дорогу и тело на заднем сидении сваливается вниз, а руслан уже по инерции падает на руль, зажимая гудок. с тяжелыми выдохами и крехтением шатен поднимается на локтях, пытаясь открыть дверь, что завалило в сугробе. затем уже пытается вытащить сам труп парня, но это получается уже с большим успехом, чем попытка вылезти самому. укладывает даню около зарывшегося в снегу автомобиля, сам пытаясь не провалиться сквозь сугробы. стягивает с парня пододеяльник рассматривая бледное лицо. странно, но почему-то оно не посинело и даже не было никаких конвульсий, как это обычно бывает в документальных фильмах про кримацию трупов. рассматривает долго, садясь на корточки и проходя глазами по каждой веснушке, задевая самые яркие коричневые созвездия большим пальцем, приложив руку к впалой щеке. сразу вспоминается его злой взгляд, когда даня говорил, что руслану нужно менее злостно реагировать на его шутки. вспоминаются крики. самое главное, что не было слез. ни у руслана. ни у дани. хотя на счёт первого тушенцов бы поспорил. — дань, просыпайся, — слегка бьёт по щекам, расслабленно улыбаясь и немного сводя брови, поднимая их ко лбу. надеется, что таким образом они помирятся, — просыпайся, пошутил и хватит... — рыжий сидит без чувств. убери от него свои руки, руслан, ты же сам понимаешь, что убил его, — блядство, та зачем ты умер-то блять? — удар по веснушчатой щеке приходится смуглой ладонью. и, признаться честно, шатен надеялся, что от этого удара парень придет в чувства. но голова только слегка сместилась с прежнего положения и руслан поднимается с колен. от жалости к самому же себе скручивало все органы, не давая новому потоку воздуха пройти в лёгкие. только искривление губ, слезы, скатывающие по глазам, и сжатые в сожалении брови. невыносимо хотелось пить, — ублюдок, вот ты кто! ты просто так меня оставишь в этом блядском мире? посмотри вокруг, гнида! где я нахожусь? просыпайся, блять, хватит трепать нам обоим нервы! — снова садится на корточки и руками впивается в укрытые в тонкую ткань свитшота предплечья, дёргая их несколько раз, пока надежда полностью не умерла в голове тушенцова, — сука... — снова губы кривит из-за неприятного чувства, и с нажимом отпускает тело, что тут же падает, утопая в сугробе. сложив руки по бокам, руслан осматривает место, куда приехал: обширный лес с высокими соснами окутан синим мраком, что пожирает самого себя. тоже самое происходит и в сознании тушенцова: от тревожности происходящего срулил с нужного поворота и теперь не знает что и делать. повернулся назад: там поле, в котором кусочки снега утопают в черной земле, словно в лаве и не единой души вокруг. снова хочется пить. «вскрой слева и посмотри» поворачивается назад: рыжая голова пропиталась влагой льда и снега и теперь этот цвет больше походил на медный. переступая через сугробы, подходит к водительской двери, а уже оттуда дотягивается до бардачка, выуживая из маленького кармашка нож-бабочку, что был припрятан самим даней, на случай чего. смуглые руки прокручивают оружие несколько раз, прикидывая в голове какие-то ориентиры, а затем поворачивается к лежащему в снегу трупу. — а может ты и не умер вовсе?.. с этими словами выскакивает с рулевого кресла и укладывет даню ровно, в позу «солдатика», слева разрывая черную ткань одежды. острым концом прицеливается, прикладывая лезвие к тонкой коже. — посмотрим, как ты умеешь притворяться, дань, — возносит нож над головой, намереваясь разбить грудную клетку на мелкие острые кусочки, чтобы они же впивались в сердце вместо ножа. вместо крыльев бабочек, как несколько лет назад... крик разносится по всему лесу, взбудораживая обитателей и мирных птиц, что взлетают над головами. смуглые руки отпускают рукоять ножа, пока веснушчатые пытаются не делать резких движений, чтобы не потерять много крови, прикладывая руки к ранению. — ты нахуя это сделал, блять? — шипя, произносит даня, больше утопая в снегу. но продирать глаза не хочет, — или же просто не может из-за яркого света, — и какого хуя мы на улице? — даня... руки просто опустились. глаза не позволяли взглянуть на парня без той наигранной любви, что кусалась, словно дикая лиса за ногу. кашин всё-таки открывает глаза, сквозь прищур смотря на тушенцова. — ты труп увидел? а ведь дикая лиса кусается больно, если нарушить ее покой или сон ее детей... — какого хуя?.. — ты так сильно ебнул по голове, что я отрубился, — рыжая макушка снова падает в снег. теперь зелёные глаза рассматривают перевернутый лес позади себя, — ты долбоеб, ты знаешь это? — дань... — ты чуть не убил меня, — словно не слышит чужие слова, продолжая свою мантру, — а если бы ты не воткнул мне нож? — даня... — блять, хоть в желудок попал, — теперь, немного поднимая голову, кашин бегает глазами по окровавленной руке, другой придерживая рукоять, — ты слезешь с меня? руслан, не понимая вопроса, — скорее из-за того, что сам утонул в своих мыслях, — округляет глаза и замечает, что сидит на бедрах рыжего, руками упираясь в его раненый живот. «а бля» и шатен уже слезает с ног, предлагая руку парню, что расплескал свою кровь на белоснежном покрывале снега. даня сложил руки на снегу, отпуская рукоять ножа. и в этот момент он правда был счастлив... — дань, я что сказать хотел... глаза в цвет драгоценных изумрудов устремляются в сосредоточенный на дороге профиль. — я считаю, что у чувств нет срока годности, — руслан не отрывался от дороги, но голову на даню немного повернул, пока рыжий продолжал внимательно наблюдать за действиями тушенцова, — и все, что я наговорил тебе... все не правда. — все правда... оба зависли в ступоре, ведь последнее предложение сказали вслух. руслан повернул голову обратно на дорогу, поворачивая на перекрестке, где никого не было. сжимает в ладонях руль, жуя собственные губы в нервном тике. позже боль перешла в шею и запястье тут же перехватил рыжий, пока шатен по инерции медленно давил на тормоза, чтобы остановиться. — русь... — тянет на себя, привлекая внимание, — руслан, все хорошо, слышишь? — машина полностью останавливается и тушенцов открывает глаза. теперь кашин наблюдает два маленьких блестящих уголька, что бегают по его веснушчатому лицу, — я жив и не горю в аду, как ты хотел. не бойся, говорю тебе. проехали уже, — говорит даня, а руслановы глаза убегают вниз, к желудку, куда воткнут черный ножик, — угораздило ж влюбиться в психа... — хрипя посмеивается, укладываясь обратно на кресло, — заводи мотор, начальник. и на этот раз долго они не проехали: кашина рассмешила вся эта ситуация и парень решил, что сейчас лучший момент поиздеваться над русланом. лезет руками к смуглому лицу, указывая на хмурые брови. а хмурые из-за того, что рыжий смеётся своим громким голосом, похожий на лай гиены, ноги на окно закидывает, буянит. тушенцов на это только и может недовольно смотреть. он всегда так делает, когда что-то нравится. точнее, кто-то. — такая дурка, боже! — рыжий, до этого смотрящий в окно и кусая кожу пальцев, поворачивается к руслану, — а если бы я действительно умер? — нет... — что «нет»? — ты не должен умирать, — снова трет руль и сильнее нажимает на газ, гремя мотором с большей громкостью, — и заткнись. даня, полностью развалившись в кресле, опустил голову на бежевый подлокотник, рассматривая профиль парня уже с другой стороны. — руслан, ты такой балбес, ты б знал... — сядь нормально.