Finish

Если Бакуго боялись, шугливо обходили стороной грозную фигуру, оставляющую позади себя шлейф чистой агрессии, то Тодороки все уважали, чуть ли не приседая в поклоне, стоило ему только появиться в коридоре, или замолкали, когда его бездушный облик появлялся в классе. Все бесшумно расступались перед ним, провожая покорными взглядами, и скумекать, кто тут кто, для Бакуго не составило труда. Только сначала он никак не мог понять, как кто-то подобный слащавому, где-то даже холеному Тодороки Шото, смог заслужить почет законченных ублюдков, наводнивших запущенные кабинеты коррекционной школы, почти тюрьмы, для отмороженных подростков, заклейменных с самого детства. Раздражающее изящество пальцев, обхватывающих мел, слишком красивое лицо, лишённое жизни, педиковатая прическа и по-глупому выпрямленная спина — все это неимоверно действовало на нервы, но в то же время пробуждало дикий интерес и желание. Приятное желание нагнуть, опустить, унизить, чтобы спокойно избавиться от позорного воспоминания о дрогнувшем кадыке и подсознательной тревоге, когда Тодороки впервые обратил на него внимание, окинув скучающим взглядом, в котором Бакуго, как в зеркале, увидел собственное поражение. Гребанный вожак, да, Бакуго усмехнулся, умывая жар с покрасневшего лица. К чему Кацуки не привык, так это быть на втором месте и уж тем более чувствовать зашоренное волнение, когда кто-то смотрит ему в глаза. Только в них был ответ, почему сын из образцово-показательной семьи ошивался среди отбросов системы, только в них Кацуки находил ответ, почему Тодороки не уважали, как он сперва решил, а боялись, но не так, как Бакуго, а по-настоящему, со всем присущим человеческому естеству ужасом. — Не связывайся с ним. Чертов фрик с зелёными волосами заметил задумчивый взгляд красных глаз, впитывающих каждое ленное движение Тодороки. Бакуго раздражённо цыкнул, оглядывая ничтожество, которое постоянно таскалось за ним, стоило только Кацуки, подначенному опьяняющим адреналином, однажды вступиться за слабое создание, которое пинала крупная и безмозглая шпана. — Не указывай мне, тупой Деку, — процедил Кацуки. — Иди лучше стащи что-нибудь у своей мамашки, ах да, ты же не можешь, — рассмеялся Бакуго, и Деку подавленно опустил взгляд. Чужая надломленность, чужая слабость всегда вызывала у него отвращение, поэтому он с презрением оттолкнул хрупкую фигуру клептомана-задрота и прошел дальше по коридору, ловя затылком чужие предостережения. — Он тебе не по зубам, Каччан. Он чуть не убил человека. И поверь, он бы это сделал, если бы не оттащили, еле-еле. Кацуки хмыкнул, продолжив путь. Он слышал скопище тихих шептков, боязливо передающих легенды, окутавшие лучиной загадочности всего Тодороки Шото. Он слышал, как огромные кабаны, которые могли сломать ему с лёгкостью пару зубов и ребер, спрятавшись в грязных кабинках туалетов, загаженных дерьмом и рвотой, почти беззвучно рассказывали всякое про могучего и ужасного ублюдка. И про то, что у Тодороки самый высокий потенциал преступности, он тоже ловил по углам, в которых ютились ущербные трусы. Но это только распаляло. Нужно было приблизиться к этой далёкой от всего мира химере, прикинувшейся человеком. Кацуки искал в толпе разноцветные волосы, намереваясь, наконец, подойти и решить все раз и навсегда. После месяца планирования и наблюдения Бакуго послал куда подальше стратегические тактики, полагаясь на естественную импровизацию и собственные кулаки, которые с радостью обрушатся на это миловидное личико. Пусть либо убьет его, доказав свой авторитет, либо так же как и все, захлебнëтся собственной кровью. Кацуки обернулся, решив, что, может быть, Тодороки прошел мимо него, когда его отвлек чёртов Деку, и чуть не ошалел, когда что-то крупное и сильное врезалось в него, почти сбив с ног. Бакуго повернулся, разбуженный агрессией, желая лишь одного — как следует отмудохать неаккуратного засранца — и застыл. Кацуки понял, что никогда не видел недосягаемого Тодороки вблизи, и теперь, словно прикрученный к полу, бегло изучал его. Бледная идеальная, как дорогой атлас, кожа, плавно перетекающая в огромный бугристый ожог, окольцевавший левый глаз. Тонкие, чуть поджатые губы и все те же черные щелки, смотрящие в ответ с интересом. Ублюдок словно ожидал чего-то от Бакуго, может, поклона или заискивающих извинений, какие обычно ссыпяться с Деку или с тысячи других, уссыкающихся от одного присутствия Тодороки. Одна мысль об этом выкручивала гнев на максимум, грозясь тотчас навсегда вырвать кнопку контроля. Но тут Тодороки сделал то, что немного поубавило пыл Кацуки и заставило всех обратить на них внимание, сжав в плотный вакуум тишины, в котором Бакуго слышал тихое дыхание Шото. — Извини, — медленно растягивая, как тягучий мед, слишком короткое слово, произнес Тодороки, чуть ухмыляясь. Бакуго точно видел в неуловимо приподнятых уголках губ ухмылку. Шото намеревался пройти дальше, но, сглотнув, Бакуго остановил его грубым движением. Половина столпившейся онемевшей толпы с ужасом взирала то на прозрачного Тодороки, то на Кацуки, сжимающего тонкое запястье. Бакуго почти был уверен, что чувствовал, как бьётся в его пальцах ровный пульс, тогда как собственное сердце заходилось предательским трепетом. Шото молчал и лишь смотрел с пущим интересом. — Пойдем выйдем, — неловко буркнул Кацуки, несильно потянув того за собой, на что Шото даже не сопротивлялся. Он не вырывал своей руки, и Бакуго вдруг, опомнившись, с неприязнью отпустил ее сам. Шото ничего не отвечал, но бесшумным Цербером двигался за ним, охраняя от любопытных глаз, изучающих на этот раз серые половицы, потрескивающие под каждым их шагом. Они вышли на задний двор коррекционки, сидящие на лавках подростки поспешно ретировались, зашуганно опуская глаза. Бакуго хмыкнул, скинув лёгкий портфель на лавчонку, и с небывалым предвкушением, затвердевшим в конечностях, глянул на Тодороки, что слишком спокойно и вальяжно достал сигарету из обшарпанной упаковки. — Держи. — Шото протянул Бакуго последнюю, на которую он смотрел так, будто никогда не видел сигарет. — Я тебя не покурить позвал, уебок! — взорвался Бакуго, выхватив сигарету из ломких пальцев, и выбросил ее в урну. — А для чего тогда? — Бакуго подумал бы, что выродок слишком тупой, если бы не заметил всю ту же едва уловимую ухмылку. Издевается. Бакуго ударил сильно, ожидая ответного удара или хотя бы какой-то рефлекторной попытки защититься, но Тодороки стоял, словно безжизненная кукла, а с носа, к которому Шото спокойно приложил руку, второй доставая из кармана платок, на землю капала бурая кровь. — Ты правда этого хочешь? — спросил Тодороки, прикладывая белоснежный платок к кровоточащему носу. И в этом вопросе Кацуки почудилась затаенная угроза, а в черных жемчужинах напротив блеснуло разочарование. — Дерись, ублюдок! — гаркнул Кацуки, вставая в стойку. — Покажи, на что способен! — Не хочу, — бросил Тодороки, и Бакуго готов был взорваться от всепоглощающей ярости. — Ты что недооцениваешь меня? От собственного рева закладывало уши, он схватил безразличного Шото за грудки. — Дело не в этом, Кацуки, — улыбнулся Шото, и Бакуго в ошеломлении оспустил руки, глядя на широкую красивую улыбку, обращенную к нему. А в разуме расцветало осознание, что Тодороки только что назвал его по имени. — Мне плевать на всю эту чепуху! Дерись со мной, если умеешь, конечно. — Бакуго не мог не стоять на своем, особенно сейчас, когда от него так нагло отказывались, считая недостойным мусором, считая ни на что не годным слабаком. Он игнорировал разряды, которое проходили от сердца по раскаленным артериям от бархатного звучания собственного имени. — Я не хочу драться. По крайней мере, не сегодня и не сейчас, — монотонно сказал Тодороки, вновь возвращаясь к привычной непроницаемости. Ни следа той чарующей идиотской улыбки, которая казалась настоящим безумием. — Если хочешь, то вперёд. — Он расставил руки в жертвенном жесте, готовый к каждому сильному, наполненному ненавистью удару. — Вот ещё, — выпалил Бакуго, обходя Шото стороной. — Завтра в шесть. Здесь же. И либо ты будешь драться, либо я тебя убью. Он оставил Тодороки одного и не видел все такой же яркой живой улыбки на каменном лице, но чувствовал ее своей напряжённой спиной.

***

Тодороки никогда ни с кем не говорил, разделяя свое скрытное уединение, а сесть рядом с ним в тесном душном кабинете не решался никто. Бакуго пришел слишком поздно, разражаясь проклятиями, находя единственный свободный стул по соседству с уставившимся в стол ублюдком. — Тебе отдельное приглашение нужно? — Айзава, зашедший после него, поторапливал тяжёлым взглядом и дурной аурой, которая удавкой оборачивалась вокруг шеи. Выдерживать столь близкое присутствие их надзирателя пополам с учителем бывало сложно, а спорить на пустом месте с Шота не хотелось, ведь телесные наказания были его любимой практикой и не отличались сочувствием. Бакуго прошел к парте, громко плюхаясь на стул. Шото даже не обратил внимание, продолжая изучать облупленный стол, на котором пестрела брань. Кацуки вперил свой взгляд в Азайву, который недовольно зачитывал их имена в стандартной перекличке. Когда очередь дошла до Тодороки, класс погрузился в секундную тишину, и Бакуго заметил, как встревоженно Шота поднял свои глаза, оглядывая класс, но потом, словно успокоившись, продолжил зачитывать фамилии. Бакуго разозлился. В первый день его ждала отличная взбучка за то, что он проигнорировал перекличку, а этому хоть бы хны. Кацуки грубо толкнул локоть Тодороки, покоящийся на столе, и тот чуть дернулся, но головы не поднял. — Эй, ало, — вскипел Бакуго. А ярость сжималась внутри, грозясь взорвать его самого, если Кацуки срочно не выпустит ее, к примеру, на единственную причину таких эмоций — зазнавшегося Тодороки. — Бакуго. — Строгий жёсткий тон Айзавы отвлек его, и Кацуки столкнулся с суровостью в глазах учителя. — Ты хочешь остаться после урока? Делать нечего, гребанного засранца остерегал даже Айзава, и Бакуго видел мимолетное беспокойство, сменяющееся привычным раздражением на сухом и болезненном лице учителя, который вновь возвращался к уроку. Это раздражало, это ещё больше терзало и так уязвленное эго. Но Кацуки уповал на скорую встречу с Тодороки на заднем дворе, а в руках подрагивало приятное ощущение удара, который навсегда сотрёт пренебрежение Шото и собственное подпрыгивающее сердце, словно посылающее ему сигналы опасности. — Дай ручку, — услышал он тихий просящий тон в непозволительной близости. — Пожалуйста, — очнувшийся от коматозного сна Тодороки отчаянно просил, словно не о ручке, а о чем-то другом, более сакральном и интимном. Бакуго уже собирался сделать хоть что-нибудь, послать куда подальше или ввязаться в желанную драку, но снова вмешался Айзава. — Шото, останься после урока. И что-то в тоне учителя не понравилось Бакуго, словно было предзнаменованием чего-то, чему он подсознательно противился, совсем не понимая рассудком. Весь урок Тодороки удрученно молчал, не предпринимал никаких попыток диалога и вновь превратился в мертвенно-бледное подобие человека. А потерянный Бакуго шпыльнул на конец парты ручку, к которой Шото даже не прикоснулся. Выходя из класса самым последним, Бакуго краем уха услышал лишенный привычной строгости голос Айзавы, обращённый к Шото: — Я понимаю твой интерес, но… Конец предложения потонул в сумасшедшем гомоне толпы, заполонившей огромный коридор, скрывшись за закрытой дверью кабинета.

***

Глядя на темнеющее небо, опадающее тушью сумерек на задний двор, Бакуго, сидящий на лавке в одиночестве, не находил привычной злости, а лишь бессильную опустошенность. Тодороки не пришел. А Бакуго отсиживал крохи времени, приближающегося к отбою, опоздание на который угрожало недельным карцером. Кацуки вздохнул и покрутил в руках сигарету, не решаясь ее зажечь. Разум, словно пустое полотно, заполнялся бессмысленным потоком сознания, в котором Бакуго не находил ни одной достойной внимания мысли, а к горлу подкатывала немая обида, которую он всячески пытался отогнать. На следующий день он разыскивал Тодороки в сборище идиотов, но тот словно испарился. Его не было ни на занятиях, ни в спортзале, ни даже в общем душе. Бакуго метал молнии и даже ввязался в драку с Киришимой, клыкастым парнем, который по большей степени ему даже нравился, но тлеющая ярость была сильнее остальных чувств. — Бакуго, а ну за мной! — Айзава появлялся всегда неожиданно и сейчас зло стрелял глазами по катающимся по полу подросткам. Бакуго вскочил и раздосадованным отправился за учителем в его спертую каморку. — За первый месяц у тебя уже насобиралось порядком нарушений, я надеюсь, ты понимаешь всю серьезность ситуации. — Айзава обдал его леденящим взором. — Итак, что случилось на этот раз? — Ничего, — надбычился Бакуго, ещё не отошедший от драки, чувствуя, как саднит лицо от железных ударов Киришимы. — Это как-то связано с Тодороки? — Вопрос попал прямо в цель, и Бакуго ощетинился, не желая признавать очевидного, гордо поднимая голову. Но проницательные глаза Айзавы с лёгкостью читали все колебания в лицах и жестах учеников, и он обречено вздохнул. — Не трогай его, не говори с ним и не нарывайся на драку. Я лично прослежу за этим, и если вдруг, — Айзава понизил голос, — я увижу хотя бы взгляд, брошенный в его сторону, из карцера не вылезешь до конца срока. Бакуго непонимающе глазел на непоколебимого Айзаву, который всем своим видом показывал, что диалог закончен, а в разуме у него никак не могли уложиться сказанные слова. — Что это ещё за бред?! — вскричал Кацуки, не боясь ни наказаний, ни сузившихся — что считалось очень нехорошим знаком — глаз Айзавы. — Ты меня услышал, Бакуго, и не испытывай дальше мое терпение. — Айзава уткнулся в бумаги, в беспорядке раскиданные на столе. Когда взбешённый Бакуго вышел из его кабинета, громко хлопнув дверью, Айзаве подумалось, что приближающейся катастрофы не избежать, как бы он не старался.

***

Тодороки появился через пару дней после своего исчезновения, ещё более мертвый и безразличный. Он брел по столовой с пустым подносом, словно привидение, занимая единственный свободный столик, будто специально и заботливо оставленный ему. Кацуки смотрел на его одинокий сидящий среди переполненных столов облик, и что-то сродни сочувствию заворочилось в его душе, но Бакуго тут же загнал его на самое дно. — Видимо, посидел в карцере из-за тебя. Дурацкий Деку с набитым подносом вновь ему докучал, решив, что его чавкающая компания сейчас очень кстати. Казалось, он был единственным, кому нравилась жратва, которую сто раз облюбовали кишащие на кухне тараканы, и он с омерзительным удовольствием нападал на огромную тарелку супа. — Что ты несёшь? — Кацуки оторвался от риса, который совершенно не лез в глотку. — А ты разве не понял? — Деку зачерпнул проржавевшей ложкой суп. — Он на особом контроле Айзавы. — Блять, задрот, ты можешь нормально объяснить?! — молниеносно выплюнул Бакуго, тотчас заметив, что проявляет интерес к тупому Тодороки, и это, словно хлесткой пощечиной, на миг отрезвило его. — А нечего объяснять, он очень опасен, если ты не догадался, и Айзава в первую очередь оберегает тебя от его компании. Он кажется очень спокойным и даже нормальным. — Деку с противным хлюпом засосал безвкусную жижу. — Но на самом деле, у него здоровски может лететь крыша, если что-то выведет его из себя. И тогда Тодороки не сможет остановиться. Его собираются переводить, в общем-то. Бакуго не хотел признавать, как что-то неприятное растеклось по внутренностям от этих слов, и он совершенно не понимал почему. Кацуки громко выбрался из-за стола, не проронив ни слова вопрошающему задроту, и вышел из столовой в пустой коридор. Айзава точно будет орать или сделает, чего похуже, но Бакуго было на это плевать. Срочно хотелось покурить или сделать хоть что-нибудь, что помогло бы справиться с непонятно откуда взявшимися эмоциями. Задний двор встретил его желанным одиночеством, и Бакуго сел на сырую лавку, доставая так и не выкуренную тогда сигарету. Он смотрел на землю, бездумно выдыхая сизый дым мерзкого дешёвого табака, от которого слезились глаза. — Я думал, ты не куришь. — Знакомый бархатный голос раздался настолько неожиданно, что Бакуго подавился дымом, позорно закашливаясь на глазах у расслабленного Тодороки, достающего новую пачку дорогих сигарет. — Хочешь? — Он протянул ему папиросу, но Бакуго гордо и упрямо продолжил курить свою. Они молчали. Изысканные пальцы то и дело прикладывали к губам сигарету, красиво выпуская дым из нежных губ. И Бакуго вначале не хотел смотреть на него, но потом, словно пытаясь доказать что-то самому себе, устремил свой злостный взгляд на Тодороки, чувствуя, как сильно бухает проклятое сердце. — Ты не пришёл. — Фраза неконтролируемо вылетела из пасти, и Бакуго корил себя за это более жестоко и беспощадно, чем когда-либо ещё. — Я не смог, — просто ответил Шото бесцветным тоном, но Бакуго почему-то различал в нем особое сожаление, словно нанялся трактовать все мимолётные эмоции ублюдка. — Плевать. — Бакуго докурил сигарету, щелбаном отправляя ее в мусорку, и двинулся к выходу. Ему одновременно хотелось и уйти, и остаться подольше с медлительным Тодороки, который даже сигарету смаковал особенно долго. Почему-то сейчас впервые у него не было желания ввязываться в драку или выяснять отношения. Воцарившаяся тишина приятно щекотала слух, а сладкий запах Тодороки облегчением обволакивал разрывающиеся от никотина лёгкие. И тогда Бакуго понял, осознание стремительно обожгло кипятком, а реальность закачалась перед глазами. Он ошарашенно посмотрел на Тодороки, который тоже смотрел на него, но не так, как обычно — в пустых темных зрачках теплилась жизнь. — Что я тебе говорил, Бакуго? — Айзава оказался слишком бесшумно за его спиной, кладя крепкую руку на плечо. Кацуки уже представлял, как будет сидеть в карцере, но услышал уверенный и жёсткий голос, в котором не было ни капли прежней бархатной красоты. — Не трогай его. — Глаза Тодороки горели пламенем, из-за чего Айзава на минуту растерялся, и Бакуго чувствовал, как ослаблялась хватка на его плече, которая после этой заминки стала еще сильнее. — Забыл с кем говоришь? — Бакуго увидел, как на слова учителя губы Шото сложились в невиданный доселе оскал. — Веди меня в свой зверинец. — Тодороки поднял руки и подошел к ним. — Будь по-твоему, но запомни, я сделаю все, чтобы ускорить твой перевод. Рука Айзавы отпустила Кацуки, но он продолжил чувствовать фантомное жжение цепких пальцев даже после того, как остался один.

***

Бакуго смотрел на блеклые стены чулана, именуемые его комнатой. На самом деле даже в карцере было просторней, чем в этой комнатушке с железной поскрипывающей кроватью, крохотной тумбочкой, большую часть которой захватили рыжие тараканы, и небольшим шкафом, в который умещалась лишь специальная форма «школы», которая если и готовила всех к чему-то, так только к поджидающей половину учащихся после выпуска тюрьме. Бакуго ворочался на кровати, тусклый свет, который никак не выключали, пагубно воздействовал на нервы, словно Айзава наказывал лично его. Он не хотел думать о Тодороки, которого не видел уже неделю, но мысли коварно подводили к нему, и Бакуго, отчаянно сопротивляясь, вновь и вновь возвращался к воспоминаниям. — Читай. — Айзава надел очки на воспаленные глаза и придвинул к Бакуго папку, к которой тот не осмеливался притронуться. — Зачем? — сглотнул Бакуго, поражаясь собственной слабости. — Послушайте… — Читай, — повторил Айзава более железным тоном, перебивая все его пререкания. <i>Бакуго под тяжёлым взглядом открыл черноту папки. Он поглощал печатные буквы и сделанные неаккуратным почерком пометки с некоторой жадностью, хоть и старался внушить себе, что ему всё равно. «Дело N64. Имя: Шото Фамилия: Тодороки Возраст: 16 Записи психиатра: «Тодороки не идёт на контакт. У пациента наблюдается заторможенность реакции и склонность к апатии. Несмотря на внешние признаки спокойного темперамента, Тодороки предрасположен к агрессии, раздражительности, враждебности с исходом нанесения физических травм окружающим. Пациент имеет проблемы с контролем гнева. Причиной подобной раздражительности могло стать пережитое в более ранние годы насилие/домашнее насилие». Бакуго хмурился слабо, пока переворачивал страницу и её вес внезапно осел на пальцах так ощутимо, словно бумага впитала в себя всю тяжесть содержания на листе. «Судебное дело Тодороки Шото: Бывший ученик Академии Сэн подозревается в избиении и убийстве одного…» Угол страницы бесшумно проскрипел под его пальцами, разум не сразу воспринял написанное, а он дал себе команду не поднять взгляда, не позволить Айзаве увидеть то, что ему было на самом деле не всё равно на информацию в папке. Бакуго медленно разжал пальцы, вчитываясь в текст с таким спокойным выражением на лице, будто в руках у него была утренняя газета. Словно не перед его же глазами бегали слова, что горько-пахнущими чернилами принтера пачкали чью-то жизнь, образ, всё, чем Тодороки Шото являлся для общества. Из последующих строк Бакуго узнал о том, что после инцидента одноклассники Тодороки дали показания, рассказали, что драки сопровождали весь его путь в элитной школе. Среди прочих сведений о хулиганстве и побоях, последние рассказывали о том, после чего именно Тодороки оказался в этой школе. Во время крупной драки убил человека. Другой же участник инцидента — Кай Чисаки, от которого с трудом оттащили Тодороки, дал показания, по которым Шото после первого убийства накинулся на него, собираясь совершить и второе». Бакуго сглотнул незаметно, пробежался взглядом по странице, перевернул <i>обратно первую, будто содержание могло измениться. Взгляд зацепился за заметку внизу, под наблюдениями психиатра. «Тодороки Шото прошел тест на деструктивность и потенциал преступности с завышенными показателями. Поставить на контроль». — Бакуго, Шото нестабильный и опасный человек. — проговорил Айзава. — Он здесь только благодаря своему отцу. Но очень скоро он отправится в подобающее ему место, и я очень убедительно прошу тебя, в последний раз. — Он окинул Кацуки твердым взглядом, — не мешать. <i>— Сдался он мне! — крикнул Бакуго, швыряя папку Азайве, но что-то внутри давило, лишая воздуха. Что-то, что он так препятствовал принять, унижая сам себя. — Вот об этом я и говорю. — Шота отправил папку в стол к огромной стопке таких же, покрытых желтизной тающей бумаги сгустков чужих жизней, одним из которых была его собственная. Желанная темнота опустилась, вгоняя Бакуго в ещё больший кошмар. Неужели он правда убил человека? Кацуки это не пугало, он не был одним из тех слабых уродов, обходящих Тодороки стороной, но этот вопрос пробрался в голову, и, казалось, не собирался ее покидать. По правде говоря, Бакуго тоже частенько бывал на тонкой грани, перейдя которую мог переборщить с ударами и давно сидеть в тюрьме под немой укор и порицание родни, не навещавшей Кацуки даже здесь, но какое-то наитие всегда держало его за шиворот, отгоняя от уже поверженных противников. Что же могло заставить Тодороки сделать это? Видимо, что-то очень и очень серьезное, ведь Тодороки не выглядел человеком, который влезал в драки ради драк, в отличии даже от Бакуго, он был, напротив, очень отстранён от всех конфликтов, и ничто, казалось, не выводило Шото из своей холодной души. И Бакуго все никак не верилось, что Тодороки, действительно, сделал это, только не глядя на этот обречённый на одиночество облик, на оживающее рядом с Кацуки лицо, и его попыток защитить Бакуго от карцера. Возможно, он здорово ошибался, и Шото был одним из тех самых моральных уродов или просто больных, что позарился на жизнь, может быть, совершенно невинного человека, но почему-то Кацуки было это совсем не важно. И как раз таки это неустанно тормошило запутавшееся сознание, а разум, незаметно и неконтролируемо заполонял Шото, хоть Бакуго безысходно старался дозировать мысли о нем, даже уже не пытаясь тщетно убрать их вовсе. «Никогда не бойся признаться в своих чувствах, так делают только трусы,» — частенько повторяла его мать. И Кацуки, вспоминая о бесконечном месяце слежки за Тодороки, наконец, понял, что помимо зародившейся конкуренции, в нем с каждым днём просыпалось непознанное чувство, которое Бакуго все никак не желал обрести внутри себя, отмахиваясь отговорками, которые перейдя финиш, стали глупыми даже для него. Он сжал кулаки, чувствуя, как отросшие ногти надавливают на мягкость ладони. Оглядев темноту комнаты, чуть сдающуюся под привыкшими к ней глазам, Бакуго осознал, насколько долгой и тяжёлой будет эта ночь. За подходящую к концу неделю отсутствия Тодороки, у Бакуго вошло в привычку искать его разноцветную макушку в толпе. Всë это время он доводил свое тело до изнеможения в убогом спортзале, надеясь, что наказывая тело, Кацуки приблизиться к проказе, уродующей слабостью душу, но потом всё равно оглядывал взглядом кабинеты и коридоры в попирающей надежде увидеть его. — Ты поосторожнее с этим. — На разгорающуюся злость Бакуго отвлек ядовитый голос, и он слез с турника, глядя на огромную тушу, возвышающуюся над ним. — Смеешь мне указывать? — Бакуго вытер пот, окидывая взглядом огромного качка, улыбающегося дебильной улыбкой, прикидывая фронт работы. — Парень, я же просто по доброте душевной,— рассмеялся идиотским, лишенным интеллекта, смехом качок. Бакуго поднапряг мозги и понял, что никогда раньше не видел этого крупняка. Такого точно не забудешь. Темноволосый продолжал улыбаться, и вдруг сильно приложился о стенку, к которой был слабо привинчен турник, трясущийся под каждым движением Кацуки. — Йораши Инаса, — продекламировал, как стихи, парень и вновь захохотал, на что Бакуго сам чуть не прыснул, чувствуя, как сюр ситуации засасывает его, словно трясина. — Будем друзьями. — Инаса вдруг оправился от смеха, и что-то нехорошее сверкнуло в темных маленьких глазках. Кацуки не успел даже отреагировать на выпад, как эта громадина выпорхнула в двери спортзала, оставляя Бакуго в нескрываемом недоумении. Что это вообще было? Однако эту тупую острую физиономию он стал частенько встречать в коридорах, а в общей столовой Инаса ошивался с малолетними барыгами, самыми дерзкими и резвыми, что были среди сброда мелких воришек да и просто ничтожного хулиганья. Финиш чуть приблизился к поплывшему от событий взору, когда Бакуго, в конечном счёте, увидел синевато-бледного Тодороки, идущего, чуть подхрамывая, по стонущим половицам. Бакуго стоял, подпирая спиной замшелый подоконник, из окна которого можно было увидеть лишь толстые прутья решеток, рассматривая окружающих, ждущих клича на урок, и сердце вероломно сжалось, казалось, переставая подпитывать тело необходимой кровью. Он уже порывался подойти, осаждая всеми силами выскочившие мысли, как к Шото двинулась, опередив его, мышечная глыба без былой улыбки на решительном лице. — А вот и наш Шото. — Йораша смотрел с явной ненавистью, и Бакуго, засмотревшись на свое типичное выражение лица, проглядывающее на ком-то другом, совсем упустил из вида, что Инаса знает Тодороки. Шото, казалось, пробудившись от комы, вначале безразлично наблюдал за Инасой, но тут его челюсть чуть дернулась, что не скрылось от Кацуки, и он сжал кулаки. — Чего тебе? — пунцовело напряжение, и Бакуго поискал глазами вездесущего Айзаву, потому что этот тон он уже слышал, и вспоминая все, что Кацуки узнал о Тодороки, он был точно не к добру. — Да я просто решил навестить старого друга, — выплюнул Инаса, подходя ближе. — Как дела? — Заткнись. — Казалось, один лишь его голос выводил Шото из себя, высвобождая наружу то, что он так старательно сдерживал внутри. Бакуго вбирал в память, как крохи контроля ссыпяться с далёкого от всего мира Тодороки, и рефлекторно двинулся к ним, сам не понимая, что делая. — Не стой у меня на пути. — Пространство захлопнулось капканом. — Ну, проходи, — насмешливо проговорил Йораши. — Только не долго тебе осталось бегать от меня и от того, что ты сделал. — Он стремительно пошел вперёд, сильно толкая Шото в плечо, отчего тот заколебался. Встрепетнувшееся лицо уже словно не могло удерживать все те тщательно подавляемые эмоции, они лезли сквозь непробиваемый панцирь безразличия. Он рвано дышал, и окружающие, прикинувшиеся стенами, прыткими хамелеонами легонько отходили от эпицентра, которым был взбесившейся Тодороки, взгляд которого наконец нашел алые глаза замершего в паре шагов Кацуки. Он смотрел, и что-то треснуло в Тодороки, а из очей угрожали брызнуть прозрачные бусинки слёз. Наконец-то Кацуки увидел, сломленность Тодороки Шото, заносчивого ублюдка, грозу этой гребанный школы, только вот это не принесло ожидаемого облегчения, сладостного ощущения возвышения над тем, кого все считали авторитетом и кого боялись, а лишь тошнотворной горечью обволакивало нутро. Взгляд Шото о чем-то жалостно просил, и, словно стыдясь этого, Тодороки отвернулся и быстро пошел по коридору, всем своим очертанием предупреждая не идти за ним. Но Бакуго, давая себе обещание, в последний раз последовать за своим столь неожиданным влечением, чтобы потом раз и навсегда выбросить его из головы, отправился вслед ускользающей фигуре. Пробирающий вонью туалет казался последним местом на земле, куда хотелось вступать, если бы не было на то большой необходимости. Кацуки пробежал взглядом по разрисованным кабинкам, зная, что в одной из них запрятался Тодороки. — Я знаю, что это ты. — Шото всегда говорил с ним по-особенному, как будто пытаясь скрыть всю ту грубость, которой был наполнен его голос. Это даже злило, будто Шото взялся оберегать Кацуки даже от столь незначительной вещи. — Прекрасно, поэтому ты должен знать, что я не уйду, как бы драматично ты меня об этом не попросил. — Кацуки опустился на корточки, слыша, как ботинок звякал по разваливающейся грязной плитке. — Я все равно попытаюсь. — Кацуки чувствовал, как Тодороки улыбался, и губы дёрнулись в ответ, и Бакуго, на радость, являлся единственным зрителем собственного поражения. — Уходи. — Не получится. — Кацуки рассматривал пустые половицы кабинок, гадая в какой находится Шото. — У тебя есть сигарета? — Бакуго бы рассмеялся от своей незадачливой попытки позвать Тодороки, который постоянно пытался сунуть ему свою сигарету, если бы не услышал стук щеколды, и всхлип раскрывающейся двери, из которой виднелось покрасневшее лицо Шото, на котором ещё не до конца высохли дорожки скупых слез. Шото состредоточено достал пачку Винстона, а Бакуго задумался, откуда у него такие запасы никотина, словно забыв, что правила не распространяются на это создание, сохраняющее в себе детскую заторможенную наивность пополам со смехотворной серьёзностью. Тодороки вложил в руку сигарету, дотрагиваясь до мозолистых пальцев, и Бакуго сглотнул, зловоние туалета отступало перед этим сладким ароматом, чрезмерным, но все равно Кацуки не находил в нем типичной удушающей приторности. Шото стоял слишком близко, будто совсем не понимая, что делает с сердцем Бакуго, которое готово было захлебнуться кровавым кашлем. Но Тодороки интерпретировал иначе загнанный собственными чувствами взгляд Кацуки, и понимающе хмыкнул и заговорил первым: — Так ты уже знаешь? — Молчание Кацуки и положительный кивок стали ответом. — Что бы, кто не говорил, я никогда бы не тронул того, кто мне близок, никогда. — Голос дрогнул, открывая душевный надрыв. — Я не убивал его. — Ты думаешь, я слушаю этих идиотов? — Бакуго почти взверел от обиды, что Шото мог такое о нем подумать, но трепетное подрагивание пушистых ресниц приятной вибрацией передалось коже, отвлекая от начинающейся злости. А улыбка, озарившая чужое лицо, так и просилась не на удар, которого он надуманно желал когда-то, а на что-то другое, чего тот отчаянно боялся, но неистово хотел. — Я знаю, Кацуки. — Тодороки достал себе сигарету, придерживая за фильтр. Он не отходил от Бакуго, который терпел из последних сил, чтобы не натворить глупостей. — Я никогда бы не позволил себе сомневаться в тебе, просто…— тонкие брови преломились и бескровное лицо вновь погружалось в скитание по больным воспоминаниям, и Бакуго не мог на это смотреть. Он положил руку на щеку Тодороки слишком нежно, удивляясь себе, что в его обычно дубово-резких движениях, вообще могла существовать такая бережность, и столкнулся с округлившимися, даже где-то пугливыми потемневшими глазами. — Останови меня, — Бакуго, почти поклявшийся выбросить Шото из головы, молил в первую очередь себя, но с треклятым Тодороки всегда что-то шло не по плану, который нарушить для Кацуки было вопиющем преступлением перед собой. Айзава, застывший на пороге туалета, потеряно глядел на двух подростков, не решаясь действовать, но и не мог просто так уйти, готовый в любой момент остановить вероятную драку. Податливое неловкое прикосновение к пожеванным губам, из которых плашмя на обломанный пол выпала так и не подожженая сигарета, вскипятило и без того переполненное сердце, которое Кацуки чувствовал бьющимся в своих оглушенных ушах. Тодороки не упирался и, казалось, совсем не дышал, лишь положил свои холодные руки на вымученные плечи Кацуки. Учитель выпустил бесшумный выдох, понимая, что то, что произошло, оказалось ничем не лучше ожидаемого, но не решился нарушить этот сокровенный для обоих миг, хотя разум и кричал остановить то, что неминуемо приведет к беде. За спиной подростков беззвучно закрылась дверь, но Кацуки так и не отстранился от чужих губ.