Сан, Уён и их фургон
26 мая 2023 г., 19:21
Сан тащил перчатки, окровавленную майку и все полученные травмы обратно к фургону. У него была рассечена правая бровь и разбита нижняя губа, лицо было покрыто синяками, а широкие плечи еле выдерживали всю тяжесть ответственности, которую он нёс на себе. Сан плёлся к фургону, а рядом Уён подпрыгивал с сумкой, набитой деньгами. В этих деньгах была кровь Сана, длинная череда ударов, которые он получил сегодня ночью, затуманивавшие его зрение.
Он делал это ради остальных. Он делал это ради Уёна. Уён любил его, и он любил Уёна в ответ, поэтому эти деньги были им необходимы. Они были продолжением его существа, его частью, заработанной силой и стараниями, а потом и болью. Уён любил эти деньги не меньше, чем Сана, если не больше.
Так было не всегда.
В их жизни был период мягкой любви, нежно цветущей месяцами, годами, которая была похожа на подснежник: внешне хрупкий, но прекрасный и устойчивый, со скрытой силой в корнях. Были времена, когда Уён любил Сана безоговорочно, слепо, счастливо, напоминая пьяного подростка, одурманенного красотой и добротой человека, которого он считал своей родственной душой. И Сан любил Уёна так же сильно, с той же страстью и преданностью.
Преданность превратилась в цепь, а любовь в нечто совсем другое, иногда грубое, иногда мягкое, но всё такое же опьяняющее. Он вырос, получая любовь, и знал, как взращивать её в своём сердце, как отдавать тем, кто заслуживал её. Но любить и быть любимым Уёном было жестоким и чуждым опытом.
Сначала Уён смеялся и шутил над ним: "Если бы я мог, то укусил бы и съел тебя, Сан-а, чтобы ты всегда был со мной рядом." - тихо сказал он, коснувшись зубами руки Сана и вновь расхохотавшись. Это было только начало сильной любви, пропитанной желанием, чувством, граничащим с одержимостью, но никогда оно не становилось опасным для них двоих. Ведь они доверяли друг другу.
Именно это доверие заставило Сана упасть в бездонную яму подпольного бокса. У них не было выбора: жить, либо умереть. Найти способ заработать деньги, либо сдаться правительству, которое преследовало их, облепив весь город плакатами с их лицами. Вот почему Сан доверился Уёну, когда он предложил ему поучаствовать в нелегальных соревнованиях по боксу, уверенный, что такой спортсмен, как Сан, с чёрным поясом по тхэквондо, сын учителя тхэквондо это прошлое было настолько далёким и призрачным, что мужчина часто задавался вопросом, а не выдумал ли он этого, сожрёт своих противников.
Так и было.
После первого боя Сан вернулся в фургон с сумкой, полной купюр. Уён цеплялся за него, с глазами, полными восхищения и странного блеска, которого он раньше никогда не видел. И горько-сладкий вкус победы на языке, слишком похожий на едкую кровь, чтобы ценить его и наслаждаться. В ту ночь они праздновали с алкоголем, пили, пока у Сана не покраснели щёки, а смех Уёна не стал ещё пронзительнее, потом открыли багажник фургона и достали пару одеял, отправившись на поиски звёзд в этом голодном городе, который поглотил их свет своими бесконечными огнями.
Вскоре оба усталые и пьяные, с застрявшим в горле смехом, они стали целоваться, пока не кончился воздух в лёгких. Уён ощупывал все его ушибы, нежно поглаживая их, его глаза были полны слёз, он крепко прижимал Сана к себе и сдерживал рыдания, которые угрожали сорваться с его губ, превращая их в маленькие всхлипы, смешивавшиеся с хныканьем Сана.
Той ночью Сан был уверен, что любит Уёна каждой клеточкой всего своего существа. Он сказал тогда, что сделает всё ради него, даже умрёт, и Уён украл эти слова - такие горькие и тяжёлые - долгим, безмолвным, болезненным поцелуем. Уён любил его в ответ, это было очевидно и так прекрасно, что Сан плакал, пока не заснул, переполненный счастьем, и с ушибами, которые начинали болеть из-за множества безжалостных поединков.
Сан до сих пор помнил, каким сладким был вкус той любви, иногда он грустил по тем дням, когда Уён приветствовал его прекрасной - о, какая она была красивая, умереть можно! - улыбкой, а затем подбегал и покрывал его губы всеми возможными видами поцелуев. Он хихикал каждый раз, когда их губы встречались, вдыхал тщательно выбранный запах одеколона Сана, уткнувшись в изгиб его шеи. Уён поклонялся ему так, что Сан не верил, что такое можно вообразить человеческим разумом, а его преданность и страсть казались молитвами и - слава богу, я всё ещё жив, чтобы испытывать радость с тобой - прошептал он ему в губы, чтобы навсегда выцарапать это под его кожей.
Их любовь была глотком чистого воздуха, который быстро превратился в странный запах фургона, который Уён украл, когда они были разделены с остальными и вынуждены скрываться месяцами. Пахло грязным матрасем, старыми потными одеялами, которые они нашли на помойке, одеждой, которая никогда не была по-настоящему чистой, бензином, жирной едой, которую они иногда заказывали, и вместе смеялись и шутили, когда ели одними палочками на двоих, сталкиваясь губами. Пахло боксёрскими перчатками Сана, деньгами, заработанными благодаря его усилиям и кровью, дезинфицирующими средствами, пластырями, которые нежно накладывал Уён, и их любовью в самом плотском проявлении.
Это был запах дома, вонь разложения и потери надежды.
Большую часть времени Уён оставался за рулём, чтобы убедиться, что никого нет поблизости, пока Сан отдыхал сзади. Уён не умел водить, у него никогда не было прав до того, как он украл побитый жизнью фургон из ветхого старого гаража, но вора создаёт случай, и ему нужно было научиться выжимать сцепление и педаль газа, переключать передачи, так же как Сан должен был научиться глотать боль и выплёскивать всю имеющуюся силу на ринге под рёв публики, закладывающий уши, и весь огонь адреналина, который накопился в его груди.
Оба были напуганы и редко спали в одно и то же время, никогда не оставляя фургон и улицы вокруг без присмотра. Однажды их нашёл Страж Андроид и набросился на них. Сан сломал свои костяшки, когда его руки ударялись о существо с силой тысячи человек, он сломал ребро, пытаясь защитить их обоих, и рисковал сломать голень, когда один из его ударов пришелся на металлическую голову Андроида, скрытую маской.
Уён кинулся на робота, ударяя его невесть откуда взявшимся железным прутом, он бил его до тех пор, пока искусственный свет его глаз не погас, и он перестал подавать признаки жизни. Даже когда Андроид беззвучно лежал на холодном и мокром асфальте, гнев Уёна не утих полностью. С проводами, кабелями и зловещей зеленоватой жидкостью, растекающейся по земле вокруг, Уён перестал разбивать существо только тогда, когда Сан выхватил из его покрасневших рук прут.
Сан выплюнул всё из своего желудка - его душа тоже была там, смешанная с едой и водой - увидев, как электронный мозг растёкся по голому асфальту города. Согнутый пополам, его сотрясала жестокая дрожь, пока горло не стало красным и раздражённым. Уён затащил его в фургон, сел за руль и часами бесцельно ехал, пугавшись даже самого маленького шороха на обочине.
Его руки дрожали несколько часов, когда той ночью он свернулся калачиком рядом с Саном и плакал, как ребёнок, отчаянно, обнажая всю боль и страх. А Сан был рядом, вытирал грязными руками слёзы и успокаивал его, целовал родинку под глазом и красивые, но потрескавшиеся губы, пел старые песенки, принадлежавшие другому миру, обнимал его и делал вид, что не боялся, слушая стук сердца Уёна. Ощущение сильно трясущегося тела человека, которого он любит, перехватило у него дыхание и разожгло слепую ярость.
В этот момент Сан осознал, что будет защищать Уёна ценой своей жизни. В мире, где каждый день им приходилось выбирать между жизнью и смертью, он бы безоговорочно пожертвовал собой, чтобы сохранить пламя жизни молодого человека, которого так любил. Он всегда был уверен: он хотел умереть первым. Если бы ему пришлось видеть, как жизнь Уёна медленно угасает, то это означало бы умереть дважды.
Единственная проблема заключалась в том, что - он видел это в его глазах, слышал в его словах и читал по его улыбке - Уён жил по тому же принципу. Что за парочках больных дураков против мира, который их ненавидит.
Сан наконец дотащил свои усталые кости к фургону и спрятался внутри, заняв постель, в которой ему нравилось оставаться. Уён тут же последовал за ним и закрыл за ними багажник, бросив сумку, полную денег, к ногам Сана. Он поспешил включить старую лампу с надоедливым желтоватым светом после того, как они закрыли окна синими шторами. Уён сбросил потрескавшийся стакан и полупустую бутылочку со смазкой на пол, тем самым освободив табуретку, которую они использовали в качестве прикроватного столика, чтобы сесть на неё. Он наклонился, расстёгивая замок сумки, которую нёс с собой, и, как только он это сделал, Сан увидел тусклый цвет банкнот, заработанных сегодня. Достаточно, чтобы сохранить их в безопасности на пару недель, достаточно, чтобы помочь и остальным, снующим где-то по городу, борясь с правительством всеми имеющимися силами.
Уён улыбнулся. Хитрой улыбкой, полной гордости, почти злой, лишённой какой-либо мягкости, и погрузил руку в пачки денег. Когда он наклонился, солнцезащитные очки, которые были на нём, упали ему на глаза, но он быстро поднял их, чтобы теперь уже слишком длинные волосы не мешались перед лицом.
Сан подумал, что их нужно подстричь. Сесть позади Уёна с ножницами в руке и начать обрезать посечённые кончики, коснуться его шеи руками и захлебнуться этим моментом близости и полного доверия - руки на шее, лезвие ножниц так близко. Но Уён не боялся его, он бы закрыл глаза и поддался прикосновению, позволил бы укоротить тёмные пряди, падающие на лицо. Сан подумал, что Уён улыбнулся деньгам, прежде чем улыбнулся ему, и глубокое предчувствие пустоты начало распространяться в его груди.
Уён целовал банкноты, поднеся их к лицу и прижав грязные бумажки к своим слишком красивым губам. Сану показалось ироничным и отвратительным, что гнилая бумага, испачканная кровью, коснулась губ его любовника задолго до того, как он успел это сделать. Ему было стыдно за себя и за то, как он не реагировал, чувствуя предательство; что осознал, и почувствовал отвращение из-за того, что объектом желания Уёна были деньги, не рука, которая их заработала.
После поединка, когда Сан получал обещанные купюры, Уён внимательно заглядывал в сумку, где они хранились, и его глаза загорались, будто он смотрел на любовь всей своей жизни. И всё же деньги ему нужны были точно так же как и Сану. Чтобы выжить.
Уён всегда садился в фургон и открывал сумку, смакуя вкус денег, которые Сан выиграл кровью и потом - и как было ужасно замечать, какую малую ценность несёт в себе его кровь, истинная сущность человека, которым он был и духи его предков. Он брал банкноты и зарывался в них лицом. Он целовал и лизал их. Тело Сана было в них, в этих противных и отвратительных клочках бумаги, которым придают огромное значение только потому, что кто-то так сказал.
Сан, сделанный из плоти и крови, ждал и ложился на маленький заплесневелый матрас, который они делили на двоих, спал, закутавшись в грязные и старые одеяла. Тепло тел друг друга было единственным утешением, он ждал этого и наблюдал за жадным взглядом парня, которого он любил, на купюры, будто видел в них своего любовника, готовый сожрать и поглотить их все, чтобы запереть Сана - деньги получены от Сана, каким-то образом это был сам Сан, они принадлежали Сану, они были сильно связаны с Саном - глубоко внутри себя.
Деньги были чем-то вроде странного фетиша, легко заменяемого и менее сложного, чем человек. Как бы ни было больно, Сан знал, что Уёну очень скоро наскучат бумажки, и он вернётся к теплу тела, которое их заработало. Несмотря на всё, пренебрежение могло убить. Оно нависло над Саном острым ножом, готовым пронзить его душу и заставляющим чувствовать себя предметом. Безжалостная рука, которая превратила его в эти самые деньги, будто тонкая грань между заработком и человеком, принёсшим его, окончательно разрушилась в сознании Уёна.
Уён хотел Сана и, следовательно, хотел всего, что связано с Саном.
Это была мысль, которая заставила его почувствовать головокружение и испуг и позволила ему понять настоящую степень любви Уёна. Деньги отвлекали, они показывали, что их любовь, выращенная в ссорах и грязи, не была обычной, она не основывалась на кофе и совместных ужинах, простых подарках и песнях, посвященных друг другу, дорогих поездках и гостиничных номерах, объятиях и видеоиграх по ночам. Но это всё равно была любовь. И Сан никогда бы не променял её на что-нибудь другое. Ему было всё равно на мягкость, он прекрасно жил рядом со страстью, у которой были жестокие зубы, грозившие постоянными укусами и шрамами.
Всё, что ему было действительно важно - это любить и быть любимым, независимо от способов и методов, потому что иногда любовь может прятаться за вычурными жестами, которым Сан всегда предпочитал простую и обыденную теплоту Уёна, горячие эмоции человека, который жаждал всего и нуждался в нём в любых формах, со всеми достоинствами и недостатками. Уён хотел всего: странного, сомнительного, страшного или отвратительного - не имело значения, и Сан чувствовал себя свободным. Свободным в выражении своего истинного "я" без всяких угрызений совести и стыда.
Сан не помнил, когда Уён впервые сравнил его с деньгами, которые он приносил в фургон, он не помнил, когда их любовь начала принимать странный оборот и приобретать оттенок абсурда.
Может быть, это было в то время, когда Сан сошёл с ринга с окровавленным носом, испачкавшим ему подбородок, шею и белые бинты, а Уён поспешил забрать деньги быстрее, чем спросить, как он себя чувствует.
Или, может быть, той ночью, когда Уён купил себе дизайнерскую рубашку - я менеджер, который находит для тебя удачные бои, а ты боец, нам нужно выглядеть соответствующе, Сан-а, иначе никто не воспримет нас всерьёз - при этом покупая ему какую-то отвратительную жареную курицу, доставленную запуганным парнем.
А может быть тогда, когда Сан лежал на холодном матрасе на спине после долгой и изнурительной схватки, а Уён оседлал его, подпрыгивая на нём, с мокрыми от пота тёмными волосами и тёплыми руками на груди Сана, покрытой красноватыми и синими синяками. Уён наклонился, чтобы взять горсть банкнот, достаточно, чтобы уместить в руках, и бросил их на грудь и лицо Сана. "Это всё наше" - медленно бормотал он в перерывах между стонами, а потом опустился, целуя деньги на побитой коже Сана: "Они заставляют меня чувствовать себя так хорошо, Сан-а". Позже он добавил: "Ты заставляешь меня чувствовать себя так хорошо, моя любовь".
В конце концов, Уён был мозгом, а Сан мускулами. Они были странно и неразрывно связаны, чтобы выжить, если бы они попытались убежать друг от друга, нить, удерживающая их связь, задушила бы их. Красная нить судьбы. Поначалу это было романтично, она обвивала их пальцы и была видна всякий раз, когда их руки переплетались, но чем больше проходило времени и чем больше мрачнел мир вокруг них, тем сильнее Сан начал чувствовать, как она обвивает его шею. Слишком туго.
Потому что Уён был менеджером, который делал счастливое лицо, чтобы организовывать и руководить грязными боями, жертвуя телами других, для заработка денег, нужных для выполнения операции, а Сан был бойцом и защитником, который боролся за благое дело - за любовь? - и за свою жизнь. Уён был королём в видавшей виды дизайнерской рубашке и солнцезащитных очках, которые помогали ему выглядеть не так грубо, но более пугающе, его бесчестное правление, границы которого не выходили за пределы старого и ржавого фургона, а Сан был его Львиным Сердцем, с ранами, так и не зажившими, и мозолистыми руками, которые слишком часто ломали, с его грязными майками и глазами, отказывающимися терять надежду. Уён был светом каждый раз, когда сжимал в руках спортивную сумку, полную денег, и относился к ней, как к их ребёнку - ребёнку желанному, но страдающему, ребёнку, который родился в их союзе - оставлял её в фургоне, поклоняясь ей несколько минут с сияющими глазами и чувством, которое сложно было описать, пока Сан был темнотой, приносящей домой больное тело и испорченное лицо, пропитанный потом и очевидно нелюбимый.
Но он знал, что не был таковым, он знал, потому что Уён каждый раз доказывал это, как только у него появлялась возможность, как только он мог отвести взгляд от выигрыша на Сана, который пялился на испорченный потолок - крыша отслаивалась, и можно было увидеть железный каркас - фургона с потерянным выражением лица, сосредоточенный на всей физической боли, которую он начинал чувствовать, когда адреналин больше не вступал в игру.
- Уён-а...
Оживленный взгляд парня тут же отвернулся от денег, которые он сжимал в руках, и, словно его ударило током внезапное осознание, он отшатнулся, бросив их обратно в сумку, где им было самое место. Он нагнулся и схватил одну из двух канистр, стоявших рядом с лампой; в одной из них была чистая и относительно свежая вода, а во второй бензин. Они никогда не меняли их местами, но прозрачная жидкость иногда могла сыграть злую шутку, если не уметь отличать их по запаху. Уён поднял стакан, брошенный им на пол, и наполнил его до краёв, прежде чем передать Сану, который молча всё выпил и радовался ощущению прохладной воды, ласкающей его горло и приносящей облегчение.
- Ты был так хорош, Сан-а, - сказал Уён, и рука, которая до этого сжимала купюры, легла на волосы Сана - сальные - нежно проведя по ним рукой. Ему очень хотелось помыться и соскоблить со своего тела всю накопившуюся грязь и усталость. Уён был таким, содержащим в себе множество качеств и всегда знающим, как реагировать и вести себя, если Сану требовалось его присутствие. - Ты всегда такой. Всегда так хорош для всех нас. И для меня.
Сан вернул стакан Уёну, потому что табуретка, на которую его можно было бы поставить, занята. Тонкая улыбка искривила его губы, и на щеках показались ямочки, превратив глаза в полумесяцы: даже подобное простое проявление привязанности и спокойствия причинило ему боль после матча. Счастье никогда не было позволено после первого удара. Сан медленно моргнул и поднял с пола скомканный носовой платок - уже использовавшийся, чтобы очистить что-то, уже непонятно, что именно - чтобы вытереть им руки, пальцы, между ними и создать иллюзию, что он стирает боль, которую чувствовал на запястьях.
Уён мягко улыбнулся и подошёл ближе, взяв платок из рук и кинув его обратно на пол. Сразу после этого из кармана его штанов появился кусок ткани, новый и чистый, клочок какой-то одежды, и Уён начал вытирать каждый сантиметр кожи Сана с помощью него, начиная с его лба, проходя по носу и скулам, задерживаясь на губах и спускаясь к шее, где был пурпурный синяк, слишком похожий на один из засосов, которые Уён любил оставлять в порыве любви.
Время от времени Сан слегка скулил, когда платок прижимался к его самым больным местам, где синяки образовались совсем недавно, он хмурился и сжимал губы. Уён прекрасно знал каждую из его эмоций; этого было достаточно, чтобы заставить его осознать, что рука, которая должна была успокоить, причиняла так ещё больше боли. И он отвернулся, чтобы заняться ушибами в другой части тела Сана.
- Хотел бы я защитить тебя, - прошептал Уён, и его голос походил на звук скребущих по доске ногтей, или разбивающегося под невероятным давлением стекла; Уён был солнцем, но иногда его лучей не хватало, чтобы пробить облака. Уён был человеком, который знал, что делает, он прекрасно понимал, что у них нет другого выбора. - Я бы хотел, чтобы ты был в безопасности рядом со мной, но продолжаю просить тебя страдать.
Они могли опустить руки и принять смерть. И бросить Минги и Хонджуна, которые наблюдали за всем городом и следили за каждым движением Стражей Андроидов; Юнхо и Чонхо, которые решили действовать с помощью головы, а не мускулов, в фальшивом гараже, где они прятали этот злосчастный фургон много раз; Ёсана и Сонхву, которые патрулируют улицы на рычащих мотоциклах и всегда узнают первыми о случившемся, либо затевают драки. И Сан решил драться, хотел Уён этого или нет.
Сан ни за что не позволил бы Уёну утонуть в чувстве вины, пока его возбуждение постепенно угасало, и внимание переключилось с денег, которым он поклонялся, на множество синяков и порезов на теле человека, которого он любит больше всего на свете.
- Я делаю это ради тебя, Ён-а, - просто ответил Сан, обхватив запястье Уёна нежными пальцами, направляя его руку с платком к местам, которые больше всего в этом нуждались. - Всё, что я делаю, даже если это больно, но я делаю это ради тебя, и делаю это с радостью, - прошептал он. - Что бы ты не попросил, я всё сделаю.
Уён увлажнил платок водой, и встал с табуретки, усевшись на колени перед раскладушкой, на которой лежал Сан. Влажная ткань освежила его лицо и заставила снова улыбнуться, рука Уёна мягко коснулась его разбитой губы, а затем переместилась к его щеке в замысловатом танце. В конце концов, его губы прижались ко лбу Сана, целуя просто, но с глубоким и личным смыслом.
- Я не хочу твоих страданий, я хотел бы защитить тебя, - слова отпечатались тёплым дыханием на коже Сана, сказанные прямиком в человеческое тело ртом, прижатым к его лбу. Рука Сана медленно обвила талию Уёна и притянула ближе. - Может быть, если бы мы были умнее и опытнее, как Чонхо и Юнхо, если бы мы были быстрее, как Сонхва-хён и Ёсан, может быть, если бы мы были такими пугающими, как Хонджун-хён и...
- Ён-а, это не твоя вина, - Сан обхватил лицо Уёна ладонями и снял солнцезащитные очки, чтобы беспрепятственно провести рукой по его волосам, ему хотелось увидеть его открытое лицо, отвечая, - мы же говорили уже об этом, помнишь? - он прижался лбом к Уёну и посмотрел на него полуприкрытыми глазами, - я в порядке. Ты в порядке. Мы всё ещё живы. Мы вместе. И у нас есть деньги. Всё, что нам остаётся делать - это дождаться, когда Ёсан-и приедет и заберёт часть от них, - рука Сана нашла покой на тёплой щеке Уёна, она идеально подходила по размеру, как будто маленький кусочек головоломки наконец нашёлся, - не волнуйся, Ён-а, моё тело сильное, как и моё сознание. Синяки пройдут, и с нами всё будет хорошо, когда наступит новый день.
И, может быть, солнце будет светить только для нас, хотя бы на один день, только для нас двоих.
Сан отчаянно хотел произнести это, добавить эти простые слова к тому, что он говорил только Уёну, но у него не хватило смелости сделать этот шаг. Солнце никогда не светило в мире, где человеческие эмоции считались болезнью, где всякое самовыражение категорически не принималось и запрещалось, в мире, где не было места искусству, музыке, танцам, красоте и любви.
Но несмотря на то, что им не позволялось любить, и мир был безжалостен, они смогли создать свой уголок - четыре стены их старенького фургона, тёмное пространство, которое они делили на двоих и ценили, будто оно было их настоящим домом, - где они могли просто существовать безо всяких правил и ограничений.
- Сан-а, иди сюда, - эти слова еле можно было разобрать, а руки Уёна были почти везде, нажимая и поглаживая во всех нужных местах, осторожно и достаточно сильно, чтобы успокоить и облегчить накопившуюся боль и усталость, - иди сюда, освободи для меня место. Я хочу быть с тобой, хочу тебя, пожалуйста.
Сан подвинулся и прижался спиной к стене фургона, помогая Уёну лечь рядом с ним и уткнуться лицом в изгиб его шеи, прижав его со спины крепкими руками в сильном объятии. Иногда Уён едва мог сдержать слёзы, иногда он оставался в таком положении так неподвижно, что Сан думал, что его настиг сон, иногда он говорил, и Сан чувствовал, как каждое слово отпечатывается на его ключицах.
Это была история, которую Сан знал наизусть: Уён будет оставаться рядом с ним пару часов, пока только тусклая лампа освещает их, затем встанет и достанет аптечку, которая хранилась под сиденьем, и сядет, скрестив ноги перед Саном. Он будет молчать, лежать неподвижно и позволять Уёну заботиться о всех его травмах, которые, как он считал, образовались из-за него. Потом Уён использует деньги, чтобы заказать еду - хорошую, сытную - для них двоих, и они будут вместе есть посреди ночи, отгородившись от остального мира, поработившего их в порочном круге страданий и спокойствия.
Уён заставит его смеяться, так что его лицо будет болеть от счастья, после чего они снова лягут вместе, побросав на пол пустые контейнеры из-под еды, и Уён будет напевать мелодии, которые, кажется, принадлежали прошлой жизни, такие потерянные и почти забытые песни, и этот нежный голос - не сурового менеджера, а молодого любовника - расслабит мышцы и нервы Сана. Уён почувствует, что его дыхание стало ровным, и встанет, выскальзывая из кольца его рук, чтобы уместиться на переднем сиденье и быть уверенным, что никто не нашёл их фургон, совершенно не подозревая, что Сан всё ещё не спит. Он будет лежать в одиночестве на холодном и слишком тонком матрасе, без света лампы, наедине с собой и своими сломанными руками.
Он будет жалеть о недостатке тепла в руках и обнимет подушку в грязной наволочке, но ничего не скажет Уёну, тихо сидевшему за тёмной занавеской, которая отделяла место для жилья от передних сидений.
Так было не всегда.
Но, если быть честным хотя бы с самим собой, Сан не знал, действительно ли он хотел вернуться к тому, что было раньше, когда их любовь была красивее, когда в ней не было клыков и травм, и она не пахла жирной едой из доставки, потом и бензином.
Так было не всегда, но так будет ещё немного времени. Сан мог с этим жить.
