The smell of peonies
30 мая 2024 г., 15:54
— Нет, так точно не пойдёт! — Цзинь Лин взвился юркой мамбой и отпрыгнул на пару шагов, горделиво поднимая свой подбородок и хмурясь. Да где это видано, чтобы он, будущий наследник ордена Ланьлин Цзинь так позорился, вынужденный скакать тут, словно цирковая собачка перед публикой? И всё это из-за какого-то нелепого праздника, который решили устроить ордена Ланьлин Цзинь и Гусу Лань, про который он даже слышать ничего не хотел, а уж тем более и иметь что-то общее с празднованием. Но судьба оказалась настолько несправедливой к его чувствам, что для красивого открытия и традиционного танца выбрали именно его и ещё одного лучшего ученика Гусу Лань, его старого друга и товарища.
До чего же стыдлива была эта репетиция! Неловкие движения, случайные касания и совсем нелепая музыка, которая играла на пластинке и действовала на нервы ровно также, как и этот Лань Сычжуй. Весь такой правильный и праведный, готовый выполнить все приказы свыше без каких-либо колебаний. Он не смотрел на статус Цзинь Лина, не стеснялся делать своему временному напарнику мягкие замечания, которые второго жутко раздражали. Кто он такой, чтобы делать замечания ему? Раздражало то, что от касаний этого гусуланевского ученика по спине каждый раз проходились мурашки, будто бы от утренней прохлады или мелкого сквозняка… Раздражало то, что он неровно дышит к этому ученику и раздражало то, что Цзинь Лин своих чувств не понимает. Запутался, потерялся, словно маленький ребёнок, ведомый лишь своим страхом и железными принципами.
— Попробуем ещё раз? — Мягкий голос прозвучал певуче и спокойно, слился с играющей музыкой и вдруг показался наследнику таким манящим и чарующим, что Цзинь Лин невольно опечалился, когда он затих, оставляя после себя лишь пустую мелодию, которая без чужого голоса звучала совершенно безвкусно. — Праздник уже через неделю, будет некрасиво выступать… Неподготовленными.
Что и следовало ожидать от ученика прославленного ордена и подопечного Хангуань-цзюня. Настолько правильный, настолько святой, что ему хоть прикажи гальярду станцевать — так он сразу это сделает без единого упрека.
— Ты что, правда готов позориться перед всеми? В отличие от тебя, я не намерен так низко падать в чужих глазах.
Цзинь Лин морщит нос, складывает руки на груди и поворачивается к собеседнику лицом, всем своим видом показывая то, что он действительно не намерен стараться и репетировать. Ему это совершенно не нужно, он не хочет и просто не готов терпеть на себе взгляды не только своего, но и чужого ордена. Стыд и срам-то какой! Лань Сычжуй же совсем тихо вздыхает и подходит к проигрывателю, медленно поднимая иглу. В комнате воцаряется тишина, но совсем скоро ученик Гусу Лань подает голос, заводя разговор либо с самим собой, либо отвечая юному Цзинь Лину.
— Я не хочу опозорить честь своего ордена и готов пожертвовать своей собственной. Достоин ли ты быть наследником ордена Ланьлин Цзинь, если не ценишь его доблесть и не понимаешь таких вещей?
Цзинь Лин оскалился, вдруг встрепенулся на месте и посмотрел на Лань Сычжуя таким яростным взглядом, словно хотел сжечь того заживо. Его задели за живое, пошатнули гордость и статус лишь одним предложением. Хотелось выкрикнуть: «Конечно, готов!» — но Цзинь Лин не смог даже разжать челюсти, лишь с трудом проглотил ком в горле и нарастающую ненависть. Ему не хватало еще сильнее пасть в глазах Лань Юаня, а поэтому он, скрипя зубами, махнул на него рукой и сделал пару шагов ближе.
— Ты… Ладно, ладно! Давай попробуем ещё раз…!
Лань Сычжуй прикрыл глаза и совсем невесомо улыбнулся, ставя иглу на пластинку вновь. Цзян Чэн знал своего племянника настолько хорошо, что заранее поделился с учеником Гусу Лань запретным и надежным способом заставить своего племянника работать. Нужно было лишь правильно поддеть грань его гордости и направить в нужное русло, а когда это произойдет, Цзинь Лин даже не поймет того, что это не он сам передумал и уступил, а кое-кто дернул за нужную ниточку в его сознании.
— Послушай, Цзинь Лин… — Лань Сычжуй подошёл к заносчивому наследнику сзади почти вплотную, положил свои руки ему на талию и плавно повел к центру медленной серией поворотов, из-за чего Цзинь Лин сдавленно выдохнул, вынужденный повторять движения своего партнера с помощью одной лишь интуиции. — Это не постыдно. Ты выполняешь распоряжение главы своего ордена, почему же так противишься?
Только вот юноша на этот вопрос не ответил. Запнулся о свои же золотые одежды, чуть не упал и злобно прошипел, возвращаясь в строй. Ему было тяжело рассуждать о своих решениях, о своих поступках. Порой он и сам не знал, почему ведет себя именно так, не знал мотивов своих же действий, и Сычжуй, понимая это, более не стал расспрашивать. На этот раз они полностью отдались своим чувствам, своим эмоциям. Танец — их воплощение, это не просто заученные движения, которые нужно точно отточить. Это нечто другое, нечто большее. Для искусных движений недостаточно просто двигаться, нужно прочувствовать, понять эмоции партнера и на пару мгновений слиться с ним воедино. Как только Цзинь Лин перестал противиться этому, их движения стали плавными и слаженными. Пару шагов вправо и резкий поворот, от которого так резко закружилась голова, а мысли спутались в один нелепый комок… Цзинь Лин ощущает давление на свой корпус, не жалуется, позволяет вести себя так, как хочется его партнеру. Дыхание сбивается, подхваченное ритмом ранее казавшейся совершенно безвкусной музыки, а тело двигается само, неосознанно, напоминая безвольно парящий лист на ветру. Оба почти не чувствуют груз своего тела, а их одежды во время совместного пируэта взметнулись и распустились, походя на лепестки лотоса ранним утром. Окружение размывалось, голова сильно кружилась, но останавливаться совсем не хотелось. Впервые за долгое время Цзинь Лин смог отпустить свои заботы, расслабиться и почувствовать себя самим собой, беззаботным и радостным, что не осталось незамеченным его товарищем.
Игла резко перескочила на виниле, темп музыки сбился, а вместе с музыкой сбились и юноши, падая на пол, глупо запутавшись в собственных ногах. Цзинь Лин протяжно застонал от досады, принимая сидячее положение на полу.
Ладонь назойливо саднило: видимо, ободрал. Сычжуй же, поправив лобную ленту, оценил обстановку и приблизился к товарищу, сразу замечая покрасневшее место. Он осторожно приподнял чужую ладонь, осмотрел её и достал из рукава белоснежный платок с идеально вышитыми на нём облаками. В Гусу даже таким мелочам уделяют внимание…? Адепт хотел было приложить ткань к ссадине, но чужая рука резко одергивается.
— Я тебе ребёнок, что-ли? — В голосе наследника слышно возмущение, смешанное со смущением или еще бог знает чем. Он выглядел даже немного обиженным. Цзинь Лин ненавидел, когда с ним обращаются, словно с ребенком, но в то же время он хотел простой заботы и внимания. Эти чувства были так противоречивы друг другу, что он был не в состоянии разобраться в них сам, без посторонней помощи. — Не нужно мне… Помогать.
Лань Юань помотал головой и тихо посмеялся, из-за чего Цзинь Лин вспыхнул, словно спичка, а к его ушам прилила кровь, заставляя покраснеть. Отчего-то стало ужасно неловко.
— Ты… Ты чего смеёшься?!
— Ты считаешь, что помощь нужна только детям? — Лань Сычжуй прикрывает глаза, собираясь с мыслями. — В Гусу Лань не позорно попросить помощи или принять её.
— Мы не в Гусу… — Наследник ордена сказал это тихо, почти шёпотом, но Лань Сычжуй его более, чем услышал. Бесспорно, они не в Гусу, но принимать помощь от этого не становится постыдно. Ссадину всё же накрывают белоснежным платком, а после бесцеремонно сжимают чужую кисть. Цзинь Лин поднимает обеспокоенный взгляд на давнего друга, видит его поджатые губы и пристальный взгляд серых очей, в которых Цзинь Лин бесстыдно тонул уже несколько месяцев. Он сглотнул, осмелился задать такой тихий и совсем невинный вопрос: «ты чего это?».
— Ничего, — Лань Сычжуй спокойно помотал головой из стороны в сторону, улыбнулся, но на этот раз будто бы печально, натянуто и тяжело. Это была совсем не та улыбка, которую Цзинь Лин привык наблюдать каждое утро. Она была совершенно другой и словно чужой. — Давай продолжим в следующий раз.
Сердце юного наследника, казалось, замерло от такой холодной интонации друга, стукнулось о каменный, идеально чистый пол и разбилось на маленькие кусочки, словно фарфоровое зеркало. Он не дал подняться адепту: схватил его за край рукава, вцепился, словно маленький и избалованный ребенок, который просил купить свою мать самую дорогую и красивую игрушку. Он не знал, что происходит между ними, но знал одно: знал то, что он не хочет, чтобы Лань Сычжуй сейчас так просто ушёл. Не хочет оставаться один, не хочет, чтобы это закончилось так резко и нелепо, как тот танец пару минут назад из-за какой-то случайно соскочившей с пластинки иголки.
— Постой… Не уходи. Давай порепетируем ещё немного…
Лань Сычжуй остановился. Посмотрел на своего товарища, на его еле дрожащие от напряжения губы и кивнул, садясь ближе. Он ничего не сказал, лишь положил свою ладонь на чужое плечо и почувствовал то, как Цзинь Лин напрягся под изящными пальцами, которые не одну тысячу раз играли на струнных инструментах.
Они попробуют еще раз.
