Нападай, волчонок

Когда эта девчонка-мультяшка, вырезанная фигурка из журнала про долбанных феечек, впервые смотрит на него своими огромными голубыми глазищами, внутри точно провода вспыхивают, происходит короткое замыкание. Переклинивает знатно. Тайлер даже замирает на мгновение, когда едва не сбивает ее с ног, совершенно не зная, что с ней такой делать. Откуда она тут вообще взялась? С этой натянутой до ушей теплой-теплой улыбкой, пухом светлых волос с радужными прядями и энергетикой, от которой хочется задержать дыхание, чтобы просто не вдыхать. Не чувствовать ее. Сладкая малина, что щекочет нос, цветочный шлейф духов, такой приторный, что во рту скрипит, будто сахара наглотался. Вяжет язык, путает мысли. Вроде занимает мало места, а кажется, что весь коридор с его высокими сводами и витражными окнами, выходящими во двор. Потому что каждое ее движение — концентрация хаоса в миниатюре. Вот смотрит на него, нервно расправляя пальчиками волнистые прядки, моргает часто, переминается с ноги на ногу, точно хочет сорваться и бежать, нестись по какому-нибудь полю, напевая песенки на манер Белоснежки. Или кто там еще так делает? В этом темном коридоре, в застывшей густой смоле мрачных мыслей, в которых он вязнет, медленно тонет, не думая и бороться, она неожиданный ослепительный свет. Это как выйти из полумрака холодной сырой комнаты на улицу и почувствовать на коже согревающее, нежное летнее тепло. В зрачках болезненно запульсирует, придется прищуриться, но стерпеть боль, потому что слишком устал находится в холоде. Конечности задубели, до костей продрог. Тайлер говорит в тот день какую-то обидную чушь. Просто. Потому что ну не умеет иначе с этими хрупкими феечками, с этим светом обращаться. Как-то уже раз в детстве пытался после того, как умерла мама. Смотрел через стеклянную пыльную витрину в горке на красивый фарфоровый сервиз с маленькими розовыми сердечками. Мамин любимый. Мама с нежной, мечтательной улыбкой доставала его по праздникам, ставила на красивую белую скатерть аккуратно и изящно. И выглядела при этом такой счастливой, а Тайлер все понять не мог, как эти чашки, эта посудина может приносить радость. Что в них особенного? Может, волшебные какие. Все ощупывал их, заглядывал вовнутрь, подносил к уху. Но фарфор молчал, не подавал никаких признаков на «магию», увы. И все-таки чай из него пить было как-то вкуснее, потому что мама в эти дни улыбалась. И на сердце становилось как-то тепло, просто. Тоже хотелось важно сидеть за этим столом со взрослыми, хлюпать горячую горькую жижу из чашки и копировать мамину улыбку с ее очаровательными ямочками. А потом случилось то, что случилось. Мама не справилась с тем, что жрало ее изнутри каждый чертов день. Мама боролась с собой, чтобы это чудовище не причинило вред ее семье. Убила себя, чтобы тварь не загрызла ее сына. Ее мужа. Ее любимых людей. И дом стал пустым, покрылся плесенью, лишился всех красок. Монохромный мирок выпотрошенных чувств, черной-черной боли. Мирок, в котором они ютились с отцом, грызлись часто, как два голодных до любви пса, которые знали, чувствовали, как облажались. Перед мамой, не смогли уберечь, защитить, помочь. Серый холодный дом, сырой дом, впитавший их боль, как губка, но не забравший всю до последней капли. И только этот сервиз поблескивал белоснежными бочками на солнце, пробивающимся через зашторенное окно на кухне. Эти маленькие сердечки на нем, как мамины поцелуи на щеках, нежно проглядывали сквозь пыльное стекло горки. И Тайлер был уверен, что в этом сервизе осталось еще тепло маминых рук, осталось «счастье», которым она буквально дышала, источала его в каждом плавном движении, пока вставала на носочки и тянулась за чайничком из сервиза с большим сердцем посередине. — Ма, чего они тебе так нравятся? Ну, эти чашки. — Ничего такого, Тай, просто это каждый раз хороший повод провести время с моими любимыми мужчинами. А что может быть лучше этого? Мама ласково трепала его по макушке, целовала в лоб, пока он маленький крутился вокруг стола, мечтая стащить кусочек разрезанного лимонного кекса. Сервиз стоял высоко, Тай был маленьким, поэтому, чтобы его достать, нужно было приставить массивный стул, забраться на него, встать на носочки и дотянутся… Рука дрогнула, напряжение сковало пальцы, стул под ногами чуть качнулся. Тай задержал дыхание, чувствуя, как сердце от страха и волнения клокочет в горле. Кончиками влажных, непослушных пальцев прикоснулся к тонкому фарфору, круглому бочку маленькой чашечки. Гладкой и прохладной на ощупь. Приятно. В висках осторчело пульсировало: «мама, я так хочу к тебе, так хочу тебя обнять, мама…» А потом внезапно хлопнула входная дверь. Дом наполнился тяжелым запахом горького табака, пота и дешевого одеколона, который никак не мог сбить душок раздражительности и усталости Донована. Отец не должен был увидеть. Папа запрещал даже смотреть в сторону дорогой посуды. В сторону сервиза. Нельзя-нельзя-нельзя. Ты растяпа, сын, тебе только дай что-то в руки, тут же сломаешь. Тайлер хотел было слезть, поставить чашку на место, но от страха ноги стали непослушными, ватными, от страха перекрыло кислород в легких. Стул качнулся, скрипнул, Тайлер дотянулся до верхней полки, приземлил маленький хрупкий фарфор — воздушную легкость, белую нежность — на ее край. А в последний момент, чтобы поправить, вцепился в саму полку… Послышался оглушительный треск, кажется, эта рвалась его душа, ее рвали, как грязную тряпку на куски. Тонкая деревянная полка старой горки оборвалась. А вместе с ней вниз полетела и вся посуда, наполняя пустой дом звоном бьющегося счастья. Маленькие чашечки раскололись на части, разбились розовые сердечки. Хрупкое мамино счастье, дорогой ей сервиз. Отец нашел его тогда среди хаоса из битых осколков посуды с изодранными в кровь руками, прижимающего к груди чертовы маленькие сердечки на нежном фарфоре, что острыми колотыми гранями резали кожу, впивались колючей крошкой в ладони. Нет, урок он тогда усвоил. Если видишь что-то хрупкое, что-то, от чего сердце замирает, то непременно твои ручищи, Тайлер, твоя сущность все проруинит. Раскрошит на части. Лучше смотри, но не трогай, это не для тебя. Вбей себе это в голову гвоздями. Напиши на лбу. И не трогай. Не касайся. А лучше и не смотри даже. Растяпа. Тебе только дай что-то в руки, что-то нежное, хрупкое, тут же сломаешь. Вот и эта феечка вся точно соткана из света, мягких черт, а кожа ее — гребанный фарфор. Нельзя-нельзя-нельзя. Особенно, когда замечает на его шее чертовую удавку, от которой кожу на шее печет так, точно клеймо раскаленным железом выжигают. И ее эти огромные по-детски невинные глазища вдруг становятся влажными, внутри них растекается это долбанное «сочувствие» и сердце будто пинают грубо, до крови, до болезненных спазмов от ее этого обезоруживающего взгляда. Не смотрят так на потенциальных убийц, куколка. Никто тут на него так не смотрит. Это клеймо. Знак презрения. Это позор — носить эту хрень на шее, это отличительный знак. Красный крест, пересекающий вообще все гипотетически «хорошее». И она должна испугаться, он должен задохнуться от ее страха, что будет горчить на языке, что будет привычным и правильным. Как там говорится, овечка и волк? Жертва и хищник. Все, как в классическом сценарии, даже если он залезет в эту пушистую овечью шкурку, его волчья сущность все равно разорвет эту шкурку в клочья. Смысла нет играть в прятки от самого себя. Только если себя принять вот таким с чудовищем под сердцем, с сущностью убийцы, который борется теперь, как и его мама. Только если наврать себе о том, что его это не ломает. Не вырывает хребет, не скручивает в жгуты кости. Кто там захочет водится с чудовищем? Разве что такой же изгой, которого притягивает тьма. Уэнсдей Аддамс. Упасть в ее ноги и скулить, как раненая больная псина. Вручить в ее руки поводок. Таскаться за ней везде, пожирая глазами хрупкий силуэт. Уэнсдей маленькая, но беспощадная. Как детская гильотинка, которая отрубает голову куклам. Утонченная, беспринципная стерва. Коллекционер мрачняка и кринжа, любительница чудовищ и пыток. Тайлер впервые считает, что ему повезло, что внутри него плоть по ночам раздирает чудовище. Он интересен Аддамс вот таким изуродованным, неправильным, дефектным. С этим ярлыком убийцы, который, как этикетка, поблескивает на шее сдерживающим силу обручем. Продано. — Уэнсдей, я думал, что наши чувства взаимны. Принять ее безразличие, ее жестокость — привычно. Это как каждый вечер пялиться в глаза отца, пытаясь найти в них хоть крупицу заинтересованности и любви. Это как долбиться в стену до тех пор, пока не треснет череп, а из рассеченного кирпичной кладкой лба не хлынет кровь, заливая глаза и металлической горечью заполняя рот. Пока не начнет звенеть в ушах, а в сердце не стихнет боль. Пока Уэнсдей смотрит на него с заинтересованностью, втягивает в свое расследование, показывает, что он ей важен — даже мир вокруг не кажется таким поганым. Будто смысл появился во всем том, что с ним происходит. Будто «хайд» только того и ждал, чтобы его за шкирку взяли маленькие красивые пальчики и ласково приказали «к ноге». Это даже не любовь. Это больше — освобождение, дозволение быть таким в хлам убитым изнутри со шрамами на сердце с клеймом твари, убийцы рядом с тем, кто его, ну, просто принимает. Это подобно изуродованной форме счастья, от которого каждый день режешь сердце в кровь. Уэнсдей позволяет к себе прикасаться. Ее кожа прохладный шелк, но от него обжигаешь пальцы. Ее губы на вкус наверняка терпкий горький гранат, Тайлер думает о них так часто, что Аддамс во снах приковывает все его внимание, бесшумной тенью прокрадывается в спальню, садится на грудь, так, что выбивает из легких весь кислород, и целует этими своими губами его шею, скулы, мягко, но жадно впивается в расплывающийся в довольной улыбке рот. — Уэнсдей, ты пришла, — Тайлер прижимает ее к себе, кладет руки на ее бедра, задирает длинную форменную юбку, улыбается на каждый ее поцелуй, на каждый укус, искренне зная, что даже, если она решит его задушить, он примет эту дань от Аддамс с благодарностью. Потому что уж лучше так, чем ждать, когда его внутреннее чудовище сорвется с цепи и выпотрошит чье-то тело. Лучше умереть от ее нежных рук, смотря в бездну ее холодных глаз, чем каждый день жить в страхе, что эта удавка на шее не сможет сдержать хайда. Во снах Аддамс целует его, похищает воздух, крадет душу, пока холодными пальчиками вызывает мурашки, касаясь его обнаженного торса. В реальности же Уэнс тащится на ненавистные ей танцульки в компании с обворожительным дрыщем, которому Тайлер как-то подпортил мазню на стене и лицо за компанию, как бесплатный бонус. Просто так. Торп так вдохновленно рисовал чумных воронов, а потом еще так вежливо и приветливо ему улыбнулся, что не оставил себе и шанса. Ну нельзя так, Ксавьер, с ним. Ты б еще дружбу с Хайдом завел, вот был бы анекдот, достойный сценария Оскара. Чужая доброта хуже адской боли, от нее сердце ловит такой удар, что потом не оправишься. Интересно, почему Уэнс выбрала в свои кавалеры этого добренького придурка, этого тряпку, который ей в рот заглядывает? Который открыто, не прячась, выражает свои чувства. Аддамс же такого не выносит. Какого черта, Аддамс? Ты же любительница чудовищ, коллекционерша книг ужасов. Это должно было быть наше шоу. Два фрика на танцах, тьма спаяна с тьмой. А хочешь, и не на танцах, прогулялись бы по кладбищу, в страшном лесу, в доме с приведениями. Да где захочешь. И откуда это платье, Аддамс? Ты в нем как готическая принцесса, которую хочется украсть и запереть в какой-нибудь башне. И охранять, конечно же, блин. Воздушное, маленькое привидение, сумасшедшая кукла вуду с ломаными изгибами рук и ног, танцующая под свой собственный дикий ритм. Тайлер хотел бы подхватить ее, закружить в вихре танца и воздушных черных юбок платья, но вместо этого съедал каждое ее колкое движение глазами, подпирая стенку в углу. Как мальчишка, которого так тупо, бесхитростно продинамили. Это даже не смешно, Аддамс. Прикол не засчитан. Может, сразу пулю в висок? Интересно, вот если он сейчас сорвет с себя эту штуку с шеи и обратится в хайда, Уэнс его заметит? Что ему, черт возьми, сделать, чтобы захватить вновь ее внимание? Глупость, конечно, слышал бы сейчас кто его мысли. Надо ж было еще заметить эту фляжку, спрятанную за горой из пластиковых красных стаканчиков. С ней как-то все пошло веселее, абсурднее. Горло обожгло, а от сладкого пунша, с которым смешивал этот подарок судьбы, не иначе, высокого градуса, начало подташнивать. Прекрасно. Осталось только нажраться для полного счастья и чтоб вывернуло где-то в полночь вместе со всеми этими чувствами, что ворочались в желудке вместо бабочек бритвенными лезвиями. А потом что-то происходит. Фокус точно сбивается, ориентир ломается. Авария. Вызывайте ремонтную бригаду, а лучше сразу спасательную. Сначала Галпин замечает тонкий силуэт, облаченный в нежное белое платье с розовым пушистым мехом. Розовые волосы, как сахарная вата. Блестки на щеках, что мерцают в полумраке, словно звездная пыль. Млечный путь. Соседка Аддамс. Маленькая мисс позитив. Гребанная Фарфоровая куколка, взгляд которой добирается до самой души. Трогает ее кончиками ресниц, и от этого чувства вздернуться хочется не меньше, чем от безразличия Аддамс. Разве что безразличие, как фантомная боль от вырванного зуба, болит постоянно, но привычно. Ее не вылечить, но с ней можно дышать. А вот что с этим ее взглядом делать, что до нутра добирается, до самого сокровенного, ворошит душу, достает ее из пепелища — вот хер его знает. Инструкции не прилагается. Энид Синклер. Наивная дурочка. Маленькая мисс счастье. До головной боли раздражающая. Шумная, поверхностная болтушка. Энид… Хочет казаться сильной, но косточки у нее тонкие, вся она нежная, маленькая. Можно прощупать ребра пальцами, если стиснуть ее в объятиях. Услышать, как оглушительно до боли бьется в груди ее сердце, как шумит под кожей кровь, закипая от страха и растерянности. Чувствовать ее рядом — одурманивающе. Касаться вот так без всякой задней мысли — почти безумие. Тепло от ее тела плавит рассудок, заставляет пульсировать от желания каждую клеточку в теле. До зуда. Хоть дри на себе кожу до мяса, чтобы избавиться от этого помешательства, или целуй этот фарфор, который на вкус цветочно-горький, касайся губами этих росчерков синих вен, что проступают, будто маленькие трещинки. Синклер, я аккуратно, ладно? Тебе ведь это тоже выгодно, скажи же, скажи, что тоже. Галпин не станет извиняться, он вообще ей помогает, да. Даже с учетом того, что у Синклер совершенно нет нюха на парней. И вкуса. Тайлер так часто зависает в их комнате, пока помогает Аддамс с оформлением доски и выстраивает стрелочками связи подозреваемых друг с другом, пока читает ее роман, удостаиваясь быть первым, он замечает Энид. Пока она болтает с Вещью, красит ногти или слушает в огромных наушниках музыку, весело подпевая исполнителям, совсем не попадая в ноты. — Вещь, как думаешь, Аякс пригласит меня на «Вороний бал»? Тайлер едва не давится воздухом, так неожиданно для него самого, что закашливается, теряя строчку, на которой остановливается в главе. Перед глазами все расплывается, а в мыслях ворочается пчелиным надоедливым жужжанием: «Этой дурочке, что, нравится этот стремный тип в шапке? У него ж на всех его змей одна общая извилина. А его шутки? Синклер, ты серьезно? Вот он твой тип?» — Не пригласит он тебя, Синклер, — Тайлер отрывает взгляд от текста, расплываясь в кривой улыбке, и впивается взглядом в ее разрумяненное лицо, на котором застывает дурацкое, раздражающее мечтательное выражение. — Аякс, видишь ли, для этого слишком тупой. — Я, кажется, не с тобой разговаривала, Галпин. Смотрит на него в ответ дико, чистая концентрация гнева и обжигающей обиды. Скалится. Волчонок. Только тронь то, что ей важно, сразу покажет свою сущность. Вцепится голубыми глазами, внутри которых всколыхнется буря. Красивая. — Правда, что ли? Вот интересное дело, Синклер, я тоже с тобой не общался. Это так, были мысли вслух. — Засунь свои рассуждения знаешь куда? — Ай-яй, разве можно так грубо выражаться, тебя там твоя плюшевая армия не исключит из своей банды за такой серьезный проступок? Ну вот, теперь насупилась и отвернулась к обрубку, наверняка, чтобы дальше поведать ему о своих любовных фантазиях. Очень мило, спасибо. Может, он помочь пытался. Ну так, скорее, как подружке Уэнсдей. Которая точно убьет парня, если он обидит Синклер. Правда, прямо сейчас, пока внутри глаз Энид звенит битым стеклом боль и разочарование, он совершенно точно готов присоединиться к Аддамс и ее плану «расплаты». А что, он даже могилку выкопает за склепом, ему не трудно пару часов поработать руками ради такого дела. Всегда веселая Синклер улыбается через боль, а в уголках ее глаз влажно застывают слезы, которые она смаргивает, не давая им разбиться о ее раскрасневшиеся щеки. И Тайлеру в этот момент и правда хочется открутить этому мальчишке голову, выдрать из него хотя бы раскаяние, если надо, то когтями. Потому что с ней так нельзя. Энид хрупкая. Красивая. Как фарфор. Может, и храбрится, может и живет у нее под кожей волк. Но девчонка-девчонкой. С ней вообще ему тоже никак нельзя. Потому что, когда она кладет свою маленькую ладошку поверх его стиснутых от напряжения до боли пальцев, по коже пробегает горячая дрожь, а сердце, что в груди все натыкалось на острые лезвия, резалось, кровоточило, вдруг забывает о том, как сильно болит. Изранено все, но точно его таблетками обезбола до отказа напичкали, разве что сальто в груди не делает. Стучит о ребра, как в закрытую дверь, с какой-то гребанной надеждой. Мол, не отпускай руку, пожалуйста. Хоть на пять секунд, с тобой это как-то легче переносить. — Не хочешь потанцевать со мной, Галпин? Не хочу выглядеть жалкой брошенкой, а Лукас куда-то исчез. — Я уж думал, Синклер, ты не доставишь мне такого удовольствия. Плевать вообще на все с высокой колокольни. Хочется просто ей улыбнуться, принять предложение и хоть как-то спасти этот гиблый вечерок. Разгрести себя под руинами. Веселиться с ней — как пить неразбавленный спирт, от которого в груди агония, внутренние ожоги первой степени. Кружит голову, заполняет мысли этими звездочками на ее щеках. Этими ее глазами, внутри которых дрожит грусть, но Энид смеется. Абсурд. Театр двух актеров. Грудь от боли дрет, но он смеется тоже. Энид заразительна. Ее смех хочется слизывать с соблазнительных улыбающихся губ. Хочется его жевать и глотать, как леденцы, от которых заноют зубы. Блядство. Какой-то умник пичкает пожарку разбавленной кровью. В зале становится жарче на пару чертовых градусов, с губ срывается вздох, когда белый фарфор кожи Синклер окрашивается в красный. Это наверняка знак свыше. На это смотреть жутко и завораживающе одновременно. Как тогда, когда осколки чашек он заляпал своей кровью, желая их соединить, починить. Когда горло драла истерика, а сердце билось-билось-билось до полусмерти в груди о ребра. Задыхалось от боли. — Синклер, ты же хищница, так и будь ею, а не щенком, который бежит, поджав свой хвостик. Тайлер улыбается, улыбка почти отчаянная. В висках болезненно пульсирует, во рту разливается металлическая горечь. Придерживает ее за локоть и не отпускает. С тобой же все нормально, Синклер? Ты же не поранилась? Это просто дурацкий розыгрыш, да? — В данном случае я девушка, и вид свиной крови на моем белом платье смотрится просто кошмарно. Я выгляжу ужасно, да? Что он может ей ответить, у него дыхание перехватывает от того, как кровь стекает по ее красивому лицу с милыми щечками. Как кровь смазывает ее эти дурацкие звездочки. Чертова магия момента разбивается о реальность. Но сама Энид остается. У Тайлера даже пальцы чуть дрожат, когда он наклоняется и заправляет за ухо розовую прядку, когда заглядывает в ее погрустневшие глаза, внутри которых вновь застывают слезы. Не сдерживается и трет пальцами с ее кожи кровь. Она ведь не ее, да? Пожалуйста, пожалуйста. Нет, не ее. Обычная свиная кровь. А с Синклер все в порядке. Дурацкие параллели, от которых сердце в груди покрывается ледяной коркой страха. Он ничего не испортил. Все нормально. Не сломал. Не разбил. — Ты прекрасна, Энид, особенно сейчас. Я дотронулся, и ты не сломалась. Не в этот раз. Ее глаза через красное горят дико, она напоминает хищника, разорвавшего собственную добычу. Волчонок. Вцепиться бы в ее талию, опрокинуть на пол, зажать запястья и целовать до одури эти губы в розовом блеске, эти диковатые глаза, от которых обжигаешься, которые потрошат, как плюшевого мишку, а затем сшивают обратно. Набивают ватой, а не колючими опилками. Тайлер не умеет нежно. Но он бы аккуратно, он бы сдерживался, не в полную силу. Можно? Синклер, дай тебя почувствовать. Ближе. Сердцем к сердцу. Чтобы нырнуть в этот абсурд с головой. Чтобы слизывать кровь с тонких косточек ключиц, проступающих под молочной кожей. Чтобы трогать под платьем нежную кожу, пачкать ее своими касаниями. Оставлять следы (как на фарфоровых чашечках, которые мама тщательно протирала до блеска, которые нельзя было лишний раз трогать). А так, черт возьми, хотелось. Может, в них и было спрятано счастье. В этих чашках, внутри хрупкого фарфора. Просто он не успел его отыскать. Не понял, в чем был секрет. А сервиз разбился. И счастье, покой, что-то теплое и хорошее искать было больше не в чем. Но вот он вырос, а желание все еще воет в груди тихонько. Скулит. Хоть и нельзя. По рукам бы тебе дать, Тайлер. Нельзя-нельзя-нельзя. Синклер говорит важно перед началом весны, подходя к нему походкой воительницы, хищницы, готовой вырвать из груди сердце: — Мы с Аяксом вместе. У нас все серьезно. Так что больше не смей говорить про него никакие гадости. И упирает наманикюренный пальчик ему в грудь. Важничает. Такая мисс непосредственность, будто пару месяцев назад не накидывалась на него остервенело, не драла в кровь его губы, не царапалась и не стонала от его прикосновений. Не переплетала ноги на его торсе, не покрывала поцелуями шею, не жалась к нему так сильно, будто от этой их близости, от этого ощущения друг друга разгоряченной кожей зависела ее жизнь. Чертова мисс невинность. «То что между нами было, ничего не значит». — Прекрасно, поздравляю, на одну парочку счастливых идиотов прибыло. Мне вам прислать поздравительную открытку по почте или что ты от меня-то хочешь, Синклер? — Тайлер морщится, развалившись на кровати Уэнсдей, сонно щурится, пытаясь сфокусировать на Синклер взгляд. Этот учебный день он пропускает полностью, потому что они с сумерек до глубокой ночи прочесывали с Аддамс лес, наконец-то выследив потенциального преступника. И все шло хорошо, пока они не угодили в его же ловушку. Буквально. Провалились в огромную яму, напичканную копьями. Каменный век отдыхает, честное слово. Тайлер успел оттолкнуть в сторону Уэнсдей, но поранился сам. В итоге отправил Уэнсдей спать и сказал, что все пустяк. Но сам до утра торчал в ванной комнате в общаге на пару с растерянным Ксавьером, пытаясь обеззаразить рану и перебинтовать грудь бинтом. Торп над ухом ворчал о том, что нельзя быть таким придурком и соваться в лес без подготовки. А затем добавлял, неловко закусывая губу и хмуря брови, что в следующий раз пойдет с ними. Не, ну послала же ему судьба соседа. Золотко просто. Мальчик-зайчик. На те же грабли, чувак. Тоже в ямку хочешь с копьями, да? Тайлер тогда беззлобно устало фыркнул, пробормотав что-то о том, что ему достаточно и одной Уэнсдей с ее идеями «спасательства» и супергеройством. Еще одного такого же он не выдержит. Не защитит, так уж точно. Он не резиновый, вашу ж мать. Пощадите. — Окей, чувак, а сражаться ты будешь с помощью своих нарисованных паучков или томно повздыхаешь, и все злодеи разбегутся? — Я хотя бы могу использовать свои способности в полную силу, в отличие от некоторых. Что ж, справедливо. Один один, неженка. — Ты бинтуешь неправильно. — Да тебе откуда знать-то, в медсестрички заделался? — Я посещал курсы по оказанию первой помощи, Галпин. — И почему я не удивлен. А поварское искусство тоже освоил, курс домохозяек? — Я сейчас оставлю тебя одного с твоими кривыми руками, которые даже перекись открыть не смогли. Черт, нет, ну он не виноват в том, что тело бьет от лихорадки, и трясутся руки. Хочется просто упасть на дно ванны и не шевелиться больше вообще. Хоть хладным трупиком. — Торп, неужели на ваших этих курсах медсестричек учили так жестоко обращаться с ранеными людьми? Ксавьер сопит раздражительно, хмурится еще больше, мрачнеет даже, но поджимает губы и молчит. И не бросает его в эту дурацкую ночь одного. Терпит его колкости. Еще один театр абсурда. Тайлер его два года назад избил, а теперь Торп его лечит. Где там скрытая камера, Тайлер с радостью покажет ей средний палец. Как-то это все…неловко. Неудобно, что ли. Галпин так и не смог сказать спасибо, но перестал называть его «извращенцем», держащим в своем скетчбуке сто один портрет Аддамс в разных ракурсах. Даже пообещал его «не палить» с этой его странной манией. В конце-концов, ему самому частенько снятся эротические сны с участием Уэнсдей. Ну, точнее снились. Мужская солидарность, короче. Разве что Тайлеру хватает ума не палиться. А Торп — натура творческая. Все мысли на бумагу выплескивает. Даже грязные и тайные желания. Бедняжка. Хотя, Тайлеру бы у него поучиться. Ну, с выражением этих дурацких, неудобных чувств, от которых сердце замирает. Отмирает. Бьется в припадке, как наркоман в моменты ломки. А то вон Энид оказывается совершенно внезапно перед ним, когда должна быть на занятиях с Аддамс. И Тайлер не успевает себя собрать, вытащить из головы набор шуточек, нацепить что-то нагловато-безразличное. Она буквально не дает ему времени: он налетает на мысли о ней, разбиваясь в мелкие щепки, как корабль, не заметивший на своем пути огромный такой айсберг, торчащий из темной глубины. Энид тычет пальчиками прям в рану и дыхание от этого перекрывает, а по телу прокатывается волна боли. Ноготки у нее все же острые. И под конец стреляет в лоб не холостыми пулями — буквально добивая. С Аяксом она, значит. Ну, Тайлер, конечно слепой, не заметил, как они жались у стен академии, как две малолетки с бушующими гормонами, уже как две недели. Нет, честно, лучше бы он ослеп. И чего она пришла к нему так внезапно с этим заявлением? Ну, или за косметичкой заглянула, чтобы носик попудрить перед свиданием после уроков? И не ожидала увидеть его в их с Уэнсдей комнате? Растерялась? Нет, дайте ему пережить еще этот дурацкий день. Ночь и так его знатно потрепала. Сжальтесь, блин. Он, может, и чудовище, но человек же тоже. Ему может быть больно. — Синклер, чего молчишь? У Тайлера не голос, хриплый шепот через сомкнутые от боли челюсти. Он не просит ее убрать руку, не просит уйти. Боль от раны разгорается под бинтами, точно костер от брошенного в него бревна. Энид давит-давит-давит. Будто хочет проломить грудную клетку. А, быть может, до него достучаться. Только не сейчас, Энид. Давай без этого. — С тобой все в порядке? Уэнсдей вся сегодня извелась от волнения, вот, попросила меня присмотреть за тобой, — Энид непринужденно-наигранно тараторит, отдергивает руку, прижимает ее к своей груди, кусает от волнения губы, а затем чуть тише добавляет хоть слово правды: — Тебя сегодня не было на обеде. Тайлеру рассмеяться хочется, прям, как тогда сквозь боль. Сквозь жгущие глаза слезы. Как Синклер на «Вороньем балу». Надо же, Уэнсдей вдруг стала такой заботливой. Послала Синклер, но не сказала, что с ним, и что он ранен. Энид, ты правда думаешь, что я куплюсь на эту безобидную ложь? — Аддамс тебе ничего не сказала. — Да. — Но как тогда… — Уэнсдей послала Вещь в оранжерею за какими-то лечебными травами, а Вещь сказал, что она хочет приготовить лекарство, ну и я…подумала, что раз Уэнсдей в порядке и Вещь тоже, то скорее всего это для тебя… Энид присаживается на краешек кровати и тараторит, запинается, неловко комкает форменную юбку, отводит взгляд. Рассказывает о своих теориях, о том, что беспокоилась, что принесла с собой сэндвичи и апельсиновый сок, раз он пропустил обед. Что вытащила из них все листья салата, так как Тайлер не любит всю эту зелень, и добавила больше плавленного сыра. Мило краснеет. Сама же строит между ними стены. Возводит крепости. Сама же их к хренам уничтожает одними своими внезапными действиями. — Я ж не твой друг, чего такая заботливая? Тайлера хватает на хитрый прищур и короткую улыбку, на то, чтобы на мгновение поймать в фокусе ее растерянный, смущенный взгляд и утонуть в его теплом голубом бризе. — Уэнсдей сейчас на парах, буду ее заменой. Энид тихо хихикает, потому что это слово «замена» к ней приклеивается липким скотчем. Нравится ей что ли на вторых ролях быть? Да и вообще никакая она не «замена». — Но ты не она. Уэнсдей — концентрация ласковой тьмы, беззвездного сумрака, внутри которого не знаешь, куда бредешь, но не ждешь никаких проблесков света. Позволяешь тьме себя поглотить. Энид же — хрупкий красивый фарфор. Можно смотреть, но не трогать. Маленькая, шумная, вся изнутри точно светится. А еще внутри нее живет хищник, прорывается через тонкие косточки, через молочную кожу. Разрывает мягкую голубизну глаз. Непробудившаяся волчица. Противоречивая. И вообще не знаешь, что с ней такой делать. Сторониться, касаться бережно, осторожно или же цапаться, как два голодных до чувств хищника. — Знаю, что я не Уэнсдей, — говорит наигранно весело, а улыбка такая тусклая, печальная, что хочется ее и вовсе стереть с ее мягких губ. Не грусти, волчонок. — Побудешь со мной? Тайлер растерянно улыбается через боль, осторожно касаясь ее руки, переплетает холодные пальцы с ее нежными и горячими, как тающий воск. — Так ты и правда ранен? Где болит? — О, ты совсем недавно потыкала туда пальцем, жестокая женщина. — Ой! Ну я же не знала, тебе очень больно? — Очень, — Тайлер пытается кивнуть, но только немного отрывает голову от подушки, а затем заговорчески добавляет, подмигивая: — Можешь меня там поцеловать, вдруг заживет сразу? Ты ж в поцелуях мастер. — Галпин, иди ты знаешь куда? — Тсс, Синклер, лучше прошепчи на ушко, а то они все слышат ведь. Вдруг тебя твоя плюшевая банда арестует или из комнаты выселит за ругательства? Пока они держаться за руки, тепло растекается по всему телу, кончики пальцев зудят от желания пройтись по фарфоровым костяшкам пальцев, коснуться кожи. И пусть это ненадолго. Это абсурдно. Невозможно. Но как же, черт возьми, сейчас хо-ро-шо. Он ненадолго, ладно? Ладошка у Энид маленькая и нежная. Он аккуратно. Всего лишь на пару минут. Всего на пару… Тайлер проваливается в беспробудный, глубокий сон. Вот уже месяц вместо Аддамс к нему приходит образ Энид. Она стоит в комнате напротив него, плотоядно облизывает губы, хватает пальчиками его за воротник вечно мятой рубашки и тянет на себя, обжигая его рот поцелуями. Смотрит на него своими невозможными голубыми глазами, вынимая душу. Делая уязвимым и будто бы обнаженным. Оставляет на спине красный воспаленный след от царапин, жмется к нему, кусая за хрящик уха, крадет с губ его тихие довольные стоны. Хищница. Волчонок. На этот же раз Энид его не целует. Смотрит стеклянными голубыми глазами и мягко произносит с счастливой улыбкой: — Мы с Аяксом теперь вместе, поздравишь нас? А затем вырывает во сне сердце из его груди, вынимает его своими маленькими нежными ручками с заостренными волчьими когтями. — Поздравляю от всего сердца, можешь забрать себе, оно мне больше не нужно. Тайлер во сне хлопает в ладоши и широко дурашливо улыбается, больше не чувствуя совершенно ничего.