Люди с лицами (и я)

Отец умер в полпятого утра. Алина узнала об этом в семь. Я — через пару секунд после неё, когда услышала истошные крики. Никогда не думала, что больше всего по отцу будет горевать именно она. Я смотрела, как слёзы катятся по её аккуратному кукольному лицу, фальшивому настолько же, насколько и она сама, и тоже начинала плакать. Отца задавил какой-то самосвал. Наехал, пока он наблюдал за открывающимися видами бурения новой скважины… До сих пор в голове не укладывается. Он ведь обещал Алине, что вернётся быстро — уедет всего на пол месяца. Умер он тоже быстро. Но смерть, всё равно, наступила не сразу, а в результате гипоксии. Так сказала мне Алина. — Он не мучился, — сидя на полу и размазывая по лицу тушь, приглушенно говорила она. — сначала сознание потерял, но до больницы не довезли. Не успели. После этих слов, она замерла, будто неживая, а потом вдруг снова зашлась в своём высоком, протяжном вое. Я кивнула и расправила складки на чёрной клетчатой юбке. Гипоксия… Что-то знакомое. Больше мы с ней об этом не говорили. Да и вообще особо не говорили. Я оказалась безмолвным наблюдателем её великого горя, и, кажется, она и вправду начала наслаждаться обращавшимся на неё вниманием. С утра до ночи она бегала по судам, разбиралась с нотариусом. Как оказалось, отец все же расписался с ней. Конечно, я понимаю, мы с ним не так часто виделись, а тем более общались… Но странно узнавать, что он женатый человек вот как уже пол года, когда по сути он перестаёт им быть. Моя квартира (я до сих пор не могу принять, что это и Алинина квартира тоже. Для меня она — навязавшаяся квартирантка) превратилась в балаган. В ней постоянно толпились люди, а я медленно загибалась в своей комнате. Может светлая мысль отселить меня появилась в её голове, может — в голове нашей семейной медсестры Лизы, которую очень беспокоило моё состояние… Но теперь я стою перед кирпичным малоэтажным домом, в руках у меня — чемодан и сумка, в голове — абсолютная пустота. — Август — хороший человек, — Алина сама себе не верила, теребя в длинных когтистых пальцах записную книжку. Мы всё ещё дома, но я уже сидела на чемоданах. — твой дядя, между прочим. Я знаю, что вы не особо часто виделись, но… милая, поверь, когда всё уляжется, ты снова переедешь домой и может мы подумаем и о твоём… Стой, куда же ты?.. «Не особо часто» не совсем верная формулировка. Мы с ним не виделись никогда. Конечно, я знала о его существовании. Мама рассказывала мне о нём, как о прекрасном милом человеке, так что совсем скоро он стал для меня чем-то вроде единорога: никогда не видела, но приятно думать, что такие существуют. После того как мама покинула нашу семью, вспоминать его мне было не с кем, да и не за что. Я почти о нём забыла. Теперь же я стою в его ожидании и нервно рву пальцами салфетку. С тревогой вспоминаю все мамины рассказы. «Август — он как последний месяц лета, — мамин голос льётся в уши. — красочный, неповторимый и незабываемый. Родители были так рады, когда он родился, словно это правда знак... Он ведь как глоток свежего летнего воздуха — всем нужен. Да не делай ты такие глаза! Ты с ним познакомишься и расстаться не сможешь. Он чудесный, замечательный, но вот характер... Ладно, ладно, сама потом узнаешь. Ха-ха, спи уже!» У меня в животе стрекозы, бьются головой об стенки и перебирают лапками. И немного тошнит. Страшно представлять нашу встречу, страшно думать о ней… Чуть не падаю, стоит завидеть его, выходящего из подъезда. Живого, из плоти и крови, но всё равно подобного богу с Олимпа. Дыхание прерывается, стоит мне поднять на него взгляд. У него густые слегка кучерявые тёмные волосы, хлопковая рубашка не застёгнута до конца, а на губах лёгкая приветственная улыбка. Я, что есть силы, прижимаю к себе сумку и туплюсь в асфальт. Хочется сбежать отсюда или хотя бы завернуться в непрозрачный пакет. Ощущать на себе его изучающий взгляд до жути неприятно. Тогда я по-настоящему осмыслила, что Алина в день нашего первого знакомства хотя бы не пялилась, а тактично отводила взгляд. А он… Но я не смею возмутиться и по-прежнему разглядываю туфли. — Так значит ты Нина? — и голос у него приятный. Кажется, он сам старается, чтобы он звучал наиболее бархатно. — Приятно познакомиться. Я киваю. Протягиваю ему руку и пожимаю. Голова идёт кругом. Он удивлённо следит за моим жестом, а потом вдруг улыбается и смеётся. — А ты забавная. Пойдём, отведу тебя в своё жилище. Он живёт на четвёртом этаже. Лифт не работает. Мы идём молча, он несёт мои вещи, а я разглядываю подъезд. Обшарпанные стены не так бросаются в глаза, когда вокруг ажурные перила и плитка в шахматную мозаику. Задираю голову — люстра красивая, но не хватает лампочек. В закатном свете летает пыль. На подоконнике бычки и книги. Мило. — Нина, — обращается он ко мне, и я чувствую заминку. — мм… Прости за вопрос, но ты всегда в чемоданах кирпичи носишь? Я поворачиваюсь к нему. «Я могу понести сама», — очень хочу сказать, но я молча смотрю ему в лицо. Чувствую, что от моего взгляда (которого он толком то и не увидел), ему становится не по себе, и он первым отворачивается. — Ладно, забудь, — он легко пожимает плечами. На губах всё та же улыбка. — Кирпичи так кирпичи, я не против. Мы доходим до квартиры. Площадку заливает красное солнце, лучи падают на узорчатую дверь, скользят по железной ручке. На Августа тоже падает солнце. И он чем-то напоминают мне маму. Те же чёткие черты лица, мягкие волосы, на свету почти медовые. Но сравнение его с ней всё равно кажется странным. Август будто не родня. Чем-то он очень сильно отличается. Он замечает, что я задумалась. Кивает на большие окна и говорит: — Смотри. Я послушно поворачиваюсь, и дыхание захватывает от увиденного. Мы смотрим на жёлто-оранжевое небо, на низкие тучи, окрашенные розовым, на высокую черноту, где уже загораются звёзды… Каждый день такое вижу, но сегодняшний кажется мне чем-то особенным и неповторимым. Когда солнце садится, Август наконец поворачивает ключ. Его квартира, как и весь дом. Пыльная и с высокими потолками, с трещинами в стенах и арочными проходами. На обоях — цветы, на лепнине завитушки. Отмечаю про себя свою любовь к красивым люстрам — здесь она тёмная, ржавая, с множеством переливающихся деталей. Август ведёт меня к самой дальней двери. Он селит меня в отдельную комнату. Захожу и ужасаюсь — она вся в зеркалах. Беспомощно смотрю на Августа и начинаю быстро их завешивать. Тряпки, простыни, валяющаяся одежда… В ход идёт всё. Боковым зрением вижу, что он смущён. Хватает ближайшее к нему и поворачивает к стене. — Вообще то это моя рабочая комната… — объясняет он, отворачивая очередное зеркало. — Мне нужно это для работы. Но теперь здесь живёшь ты, и я перенесу их в другое место. Я снова киваю. Случайно застываю и слишком долго смотрю в отражение. Так долго, что мозг успевает обработать увиденное. Это зеркало я закрываю с особой яростью. В комнате их так много… Маленьких, больших, просто крошечных… Глаз то и дело стремиться зацепиться. Вдруг Август бережно кладёт мне руку на плечо. Я вздрагиваю и быстро поворачиваюсь. — Нам не справится так быстро. Пойдём отсюда, я исправлю всё сам. Давай пока я покажу тебе зал… Ха-ха, не беспокойся, там зеркал не так много. Я медленно киваю. Его рука всё ещё держит меня за плечо. Он, наверное, и не знает, что это первое касание ко мне «просто так» за многие, многие годы. До этого ко мне притрагивалась только медсестра, но это почти и не считается. Не по своей воле же. От касание ни волны мурашек, ни удара током. Странно, но даже землю под ногами я не потеряла. Ощущения скорее приятные. Он легко подталкивает меня к двери. У него зеленые глаза. Не злые, но и не добрые. Это хорошо. Доброта — ровно жалость. И если бы у него в глазах была бы она… Ну, ничего бы не поменялось, но я была бы разочарована. А у него на лице интерес. Оно и к лучшему. В зале странное несоответствие: лепнина на потолке плохо сочетается с современной мебелью и большим плазменным телевизором. По отпечатку на обоях можно понять, что раньше там висела картина. — Кстати, ещё и в окнах стеклопакет, — говорит он и его усмешка растёт всё больше, когда я обескураженно оборачиваюсь к нему. Как он это делает? Будто мысли читает! — ты не думай, у меня проблема с пониманием эмоций. Но меня спрашивали об этом столько раз… Знаешь, это даже хорошо, что с этим у нас проблем не будет. Я замираю, не веря в услышанное. Хочу возмутиться, но даже не знаю, как сделать это так, чтобы он понял… Чтобы он!.. Но он понимает всё и смеётся. — Ладно, ладно, прости. Это тебе ответочка за твои суровые взгляды. Должен же я понимать, что там человек прячется, а не бесстрастный монстр! — он подмигивает и уходит из комнаты. Я растерянно сажусь на сиреневый лаконичный диван. Это было… необычно. Никогда и никто в моей жизни ещё не подкалывал меня по поводу моей немоты. Как-то ведь понимали люди, что это серьёзно и что шутить над этим нельзя… А Август… Я не знаю почему, но я и сама усмехаюсь подобно ему. Август начхал на все нормы. Странно, очень странно. Август, тот самый Август из маминых рассказов чудным образом наложился на Августа настоящего, очень для меня непонятного… А ещё я теперь живу в его квартире. И всё будто бы хорошо, будто бы нормально. Хотя, наверное, мама была бы рада, узнав, что теперь я здесь с её любимым младшим братом. Мама… Я мотаю головой. Не думай об этом, не думай… Вот чёрт! Когда он снова заходит в комнату, я всё ещё плачу. Глаз от него скрыт, а качущиеся по шее слёзы не видны под волосами. Он подходит ко мне, садится рядом и единственное, что меняется так это то, что теперь сидим мы вместе. Плакать рядом с ним на удивление естественно. Даже будто успокаивающе… — С зеркалами покончено. Теперь твоя комната от них освобождена. Я качаю головой, даже не оборачиваясь. К счастью, Август сел на правильную сторону, так что мне хорошо его видно. Молчим. — Знаешь, Нин, — вдруг начинает он своим нежным бархатным голосом, и мне в секунду становится страшно. — я привык сразу расставлять все точки над «i». Я ведь другое хотел спросить, там на лестнице. В груди холодеет. Будто в фильме ужаса, я медленно ожидаю приговора. И дожидаюсь… — Ты всегда носишь маску или?..