вишнево тлеющему маю от его забытых солнечных детей

в новый сиреневый термос с жующей траву ламой летит травяная заварка, горстка покрошенного имбиря и пара колец лимона. следом добавляется сахар, все перемешивается и приминается чуть почерневшей от времени серебряной ложкой с затейливой гравировкой на рукоятке. из только выключившегося потертого чайника льется обжигающий кипяток. пар от горячей воды поднимается, обдавая теплом лицо, плавно исчезает в воздухе. сухая зелень, мелко порубленный корень имбиря и кусочки цитруса кружатся в водовороте, устроенном звонко ударяющейся о металлические края ложкой. последний этап — крышка одним движением закручивается на ребристом горлышке и термос отправляется в холщовый шоппер, разноцветными нитками мулине расшитый звездами. за окном щебечут свои оды окрыленные весной ржанки. май звучит извилистой речкой с каменистым дном, о который так больно царапать ступни ног, свешенные с шатающего мостика, уже во всю журчащей у подножья волшебных гор-драконьих клыков с блестящими снежными шапками. май пахнет скорым урожаем первых ранних посевов, лесными полянами, усеянными пестрыми одуванчиками и влажными после проказливого весеннего дождя дорожками. май выглядит как хаотичный веснушчатый ли феликс с ягодным румянцем, пахнущими жевачкой баббл гам волосами, в разноцветных носках с дыркой на пальце, о которой никому не скажет и ворованными сливами в нагрудном кармане джинсового комбинезона. он тоже вестник скорого прихода лета, переплетенного с чудом, ведь енбок заполнит его собой и обязательно поможет забыться в мозаичном калейдоскопе дней. в форточке с облупившейся, некогда яркой краской, хохочет наглый ветер, разгоняет со двора беззаботно резвящуюся разновозрастную детвору в панамках и сандалиях. хенджин хватает с полки на стеллаже ключи с брелоком — ламинированной скотчем запиской, пачку дешевых вишневых сигарет из ларька-кошачьей коробки, в котором всегда пахнет пыльными пакетами сухого корма, а у ног вьются подкормленные обитатели дворов- блохастые, облезлые и плешивые любимцы продавщицы. хван еще раз проверяет шоппер на наличие всего необходимого: термос со слишком счастливой ламой, спичечный коробок с сахаром, яркая жестянка из-под мятных леденцов — аптечка, горстка монет вперемешку с пуговицами самых разных цветов и его любимое — мыльница с поцарапанным объективом, фотопленка которой хранит от натюрморта с заплесневелым ковром рядом с примостившейся на табуретке мухобойкой до озорного ликса, что так искренне радуется медовому закату. половина кадров стерта. паника бутоном набухает в груди. хенджин прикрывает дрожащие веки. ломаясь в спине, холодными костлявыми ладонями облокачивается на журнальный столик. кожа покрыта мурашками. в голове, как в кастрюльке с абрикосовым вареньем, воспоминания, бурля, лопаются пузырьками. тело дрожит, пальцы неосознанно отбивают на шершавой деревянной поверхности тиканье настенных часов. секундная стрелка мечется, изводится. без пяти девять. цок-цок. вдох-выдох. цок-цок. вдох-выдох. глаза резко открываются. хенджин вздрагивает. выпрямляется, натягивая трескающуюся улыбку, она тоже устала от каждодневного липкого притворства. меланхолию весеннего утра прерывает разноцветный ураган, пахнущий жевачкой баббл гам. ли енбок бесцеремонно врывается в квартиру, попутно стаскивая с себя кеды. — джинни, ты готов? — он озорно хихикает, обнажая мышиные зубы. растекается по дивану, задевает выскочившую ржавую пружину. на щеке играется крошечная радуга от хрусталиков люстры, теперь повешенных бусами на окно. — и тебе утречко, ликс, — в ответ ласково смотрят. хенджин подходит к мягкому подлокотнику, переваливается через него и, балансируя, целует в сморщенный от яркой улыбки веснушчатый нос.

☆ ☆ ☆

ноги неприятно щиплет от свежих порезов. река извиняется за свое дно, усыпанное острыми камнями и бутылочными стекляшками — вода, гонимая неумолимым течением, щекочет еще кровоточащие ранки, уносит с собой тонкие струйки крови, стекающие со ступней. аромат пряной чайной сказки раздражает легкие, больные от тлеющих в руках вишневых сигарет. слышится глухой кашель. посередине, чуть поодаль от свесившихся с узкого деревянного мостика острых коленок, остывала пластиковая крышка-кружка с налипшей заваркой по краям. феликс шмыгает по-весеннему простуженным носом, ковыряет корочку аллергического расчеса. рвано моргает, поднимая розовую макушку с чужого плеча. енбок, сонно улыбаясь, вытаскивает из заляпанного засохшим фруктовым соком и краской грудного кармана две сливы. — джинни, — зовет, туша никотиновую убийцу о шатающуюся доску моста, и протягивает плоды, — вытри-ка, будем завтракать. вдали слышится звонкий детский смех, ржанки еще не допели свои трели. дождавшись, пока хван молча докурит и примется усердно очищать сливы об и без того мятую футболку, феликс дует на ароматный чай. делает крошечный глоток, горячая жидкость распространяет жгучее тепло по телу. жмурясь от наслаждения, енбок болтает ногами, вызывая высокие брызги, где-то в реке наверняка волнуются о своем доме рыбешки. все так же в тишине хван, задумчиво вглядываясь в безоблачное небо, протягивает одну из слив — ту, что побольше. — слушай, джинни, ты сегодня слишком уж неразговорчив, — возмущается енбок, вставая с моста, и протягивая хвану руку. хенджин хватается за теплую ладошку, тоже поднимается. шелестящий, покачиваясь на легком ветерке, травяной ковер-самолет принимает в свои мягкие объятья. лежа, феликс наконец вгрызается передними зубами в сочную желтоватую, как свежая шарлотка, мякоть фрукта. — извини, воспоминания опять душат. мы ведь когда-то были счастливы, ликс. все вместе! — у хвана вырывается правда, мерзко горчит и колет на языке, слизняком направляется прямиком в сердце, неистово пляшущее, будто в предсмертной агонии. — ты о чем это? тебя что-то гложет? — приподнимая корпус, склоняет голову набок. так тяжело сейчас дается в ответ актерство, а слива выпадает из руки, становясь муравьиным лакомством. глаза не обманывают, в них плещется всепоглощающий ужас, за ним прячется заглушенная боль. первый скол образуется на старом куполе привычной лжи. — феликс! — повышенный голос действует на енбока как спусковой курок. вокруг них дрожит строившаяся так долго оболочка беззаботности, вот-вот лопнет. с замиранием они смотрят друг другу в глаза, сдерживают истеричный хохот. настоящему смеху тут уже давно не место. — ты же обещал, хенджин, клялся, что перестанешь! — вдруг срывается на беспомощный крик. — прекрати из раза в раз умирать вместе с ними в прошлом, прошу тебя! вокруг вся плескающаяся в цветочной живописности радость замирает. коварные трещины-паутинки расползаются по искусственной идиллии. оба слышат звон разбившихся друг о друга масок, обнажающих истинную боль. — каждый раз возвращаюсь к их пеплу. засыпая, вижу перед собой только шесть довольных лиц, объевшихся сладким, которое ты покупал в школьных автоматах. мы могли их спасти, феликс, зачем было уходить раньше, оставляя в доме одних? я устал притворяться, что все хорошо, будто отпустил. устал. — остановись. они хотели бы, чтобы мы жили дальше. не одному тебе тяжело, но я стараюсь. эгоистично упиваешься горем, забывая, что страдаешь не только ты. я пытаюсь простить себя, пока помогаю набраться хотя бы чуть счастливых моментов и тебе. постоянно притворяюсь, что самому так весело, забочусь и учусь заново жить! — енбок бессильно опускает макушку на будто за секунду поблекшую траву. на засахаренной щеке феликса вдруг расцветает пылающий извинениями поцелуй. хенджин позволяет себе безвольно обмякнуть в объятьях, впервые за три года плачет. оба опять улыбаются. оба разбились и задохнулись, прижатые к земле осколками. стеклянная труха под ребрами колется. зубодробительно больно. сердца-игольницы, пропитанные отчаянием, бесшовно срастаются друг с другом, цепляясь как за последний шанс. хочется их вырвать, выбросить на обочину как полумертвых котят, таких уже не топят — сами убьются. противно. даже бескрылые птицы опять поют. по речной глади скользят торопящиеся в небытие водомерки. хван поднимает свою сливу с земли, надо будет опять вытирать. затем достает из шоппера связку ключей, отцепляет брелок-записку. « перевернутая восьмерка — это бесконечность. наслаждайтесь солнцем, дети, и будете вечны! от вашего знатока — ликса » бумажка из последних сил сжимается и падает в воду. не размокает — ламинированная скотчем. все обязательно будет хорошо. когда-нибудь. прошлое не хочет отпускать, когтистыми лапами впивается в лодыжки, оставляет глубокие царапины, кривовато скалится, забавляется — не убежишь.