Процесс создания

Кофе остывает. Пески Сахары накаляются, нервы Чана натягиваются, как струна. Мигрень. У него скоро будет мигрень. Сынмин упрямо отказывается принимать прямолинейные строчки Минхо о будоражащем душу напряжении и дерзкой кульминации, а тот шипит на каждую правильную ноту Кима. Они молчат часами, сверля друг друга взглядами, воздух между ними пестрит невысказанными желанием и претензией. Чан трет виски: сдаться не позволяют собственная гордость и куда большее упрямство — эти двое напишут общий трек или он не лидер skz. Они должны решить свои неозвученные и старательно прикрытые за тридцатью тремя слоями чувства, хотя кажется, один готов танцевать вокруг второго вечность, пока другой топит сарказмом все живое. Кофе покрывается коркой льда, жаль, не Сахара. Чан прокручивается на стуле, скептично рассматривая двух демонов местного ада. Сынмин старательно делает вид, что пытается переписать куплет, Минхо демонстративно игнорирует существование музыки в своей жизни. Они сидят на разных концах дивана, как будто произойдет большой взрыв, если коленки случайно соприкоснутся. Две недели — ровно столько парочка мучает созданный для них трек и отказывается сотрудничать. Жаркие споры, ядовитые комментарии, игры в молчанку — еще никогда «комната Чана» не была полем боя, и это при том, что при первом прослушивании дети были в восторге от песни. Кофе остается недопитым, холодным и одиноким. Чан хочет проораться. Минхо в очередной раз заявляет: ему не нравится слишком завораживающее исполнение части их главного вокалиста. Ким стонет, называя хёна ханжой. Сынмин внезапно хочет добавить больше рока и секса, пока старший старательно ищет, в какой мешок засунуть вдруг такого активного младшего. — Песня о свободе, выраженной в том, в чем ты хорош. О любви, страсти к своему делу. Необязательно при этом петь, как крысолов, заманивая в опасные связи. Ты должен о любви к музыке петь, а не соблазнять, — Минхо разворачивается на своей части дивана и сверкает недобрым взглядом. — Разврат оставь знатокам. — Кому? Тебе? Тогда у нас песня будет невинной и кристально чистой, как слеза младенца, — Сынмин фыркает, скрещивая руки на груди, он вовсе так не считает, но довести Минхо до белого каления — его миссия номер один. — Эй! Больше уважения к старшим, — Минхо зло шипит, обиженно вздергивая верхнюю губу. Еще немного и он пойдет выцарапывать на непослушном ребенке доказательства страстности своей натуры. Чан смотрит на кофейную жижу в стакане и считает до десяти. Перфекционист внутри жаждет идеала, но сговорчивость этих двоих уже будет победой. Он вдруг скучает по Хёнджину и отчетливо понимает, почему Чанбин отказался участвовать в этом безумии, мол, сам придумал, сам и разбирайся. — Давайте еще раз проиграем ваши части, слушайте друг друга и делайте выводы. Сынмин, ты первый, — Бан Чан кивает в сторону тонсена и молится на благоразумие детей. Обычно покладистый при записи Минхо ерепенится, как старый ворчливый кот, а полный энтузиазма Ким как-то пугает лидера. У мелодии тяжелый привкус отчаянного желания свободы, накаленного напряжения, голос Сынмина, как заведенная стрела, ведет к обрыву обманчиво прекрасным звучанием. Минхо не слышит своего дыхания, он чувствует себя на краю бездны, готовый, как по классике в Нотр-Дам де Пари: «я душу продам за ночь с тобой». Чан хвалит своего любимчика, обнимая за плечи, Ли морщится: и вовсе он не ревнует, но червячок собственности жует изнутри, нагло заявляя свои неприличные права. Ким Сынмин слишком идеален в отглаженной рубашке и льняных брюках, он проводит по волосам, и они рассыпаются в правильный пробор, на каждый комплимент сдержанно улыбается, требуя переиграть до состояния «превосходства». Ему всегда недостаточно, всегда мало, всегда хочет большего. Минхо прикусывает губу и давит себе на горло, предотвращая желание наорать на Кима, доказывая, что он самый лучший на свете и хватит себя недооценивать, попросить отпустить контроль хоть на секунду и быть несдержанным в собственной гениальности. Ли думает, ему нужно сделать то же самое, но в его мире так много «но», когда это касается себя. Стакан с кофе пуст. Звук дверного щелчка выводит из мыслей. Минхо замечает отсутствие Чана и паникует: оставаться с Кимом наедине в его планы не входило. — Куда он? — За кофе, — Сынмин закатывает глаза, его порядком бесит отсутствующий взгляд Минхо и равнодушный вид, абсолютная незаинтересованность в совместной работе разжигает желание свернуть старшему шею. Минхо подозрительно щурит глаза. Их заперли. Вдвоем. Жарко. В горле все пересыхает, кажется, у него клаустрофобия. Сынмин выжидающе молчит, расстёгивает верхние пуговицы на рубашке и откидывается на спинку дивана, широко расставляя ноги. Злится. Минхо видит это по тому, как сжаты губы и напряжены пальцы рук, перебирающие складки брюк. Лучше бы им записать трек в присутствии Чана и никогда больше не оставаться наедине, но их лидер так не вовремя вышел. — Хён, почему ты не хочешь трек со мной? — голос звучит непривычно низко и резко, с ноткой обреченности. Минхо прикрывает глаза: он хочет. Видит бог, он хочет с Сынмином так много, и это чертовски пугает. Милый мальчик со щенячьими глазками вырос в гребаного добермана, уверенного, дерзкого и упрямого. Минхо пропустил тот момент, когда младший перестал заглядывать ему в рот, быть покладистым и смущаться на пошлые шутки. Теперь пришла очередь старшего старательно отстреливаться от саркастичных комментариев, интригующих намеков и прямолинейных заявлений. Его драгоценный, по уши в него влюбленный тонсен в один прекрасный момент вдруг перестал быть ласковым и преданным, вместо этого увлеченно тусовался с друзьями и жил свою жизнь в стороне. Касался других, смеялся не с ним, признавался в чувствах и чертовски злил осознанием, что Минхо не его первый. Далеко не первый. Ребенок вырос, а вместе с ним чувства старшего расширились до размеров Вселенной: признавать их существование было страшно. Проще игнорировать и ныть Чану о каждом моменте бытия, связанного с Сынмином (определенно роковая ошибка — сейчас он отчётливо понимает свой проеб). — Кто сказал, что не хочу? — Минхо не может больше бояться своих чувств, но Сынмин не отпустит его и сожрет, если узнает. — Тогда что с тобой не так? — Сынмин двигается ближе, сокращая расстояние между ними, замирая у самого лица. Он устал быть для Минхо никем и чертовски не понимал старшего. То они на одной волне, комфортные и единые, понимающие друг друга с полуслова, то все летит к чертям: Минхо становится холодным и игнорирующим, разрывающим душу равнодушным «мне плевать с кем ты, я сам по себе». Им давно пора расставить все точки на i, но проще третьим у Чана с Хёнджином стать, чем сладить с котом. Сынмин усмехается. Он давно уже стал взрослым, правда, думал, перерос подростковую влюбленность в хёна, но оказалось — показалось: только сильнее на нервы хочется давить и заставить себя полюбить. — А с тобой? — Минхо подается вперед и расплывается в хищной улыбке. Он желает, чтобы Сынмин отступил, но в тайне надеется на обратное. — Да блять, — внутри все ломается, Ким решает идти ва-банк и притягивает парня к себе, сминая ворот футболки и дразняще невесомо касаясь губами чужих. Минхо замирает резко, вдыхая раскаленный воздух. Вот тот обрыв, в конце которого шумные бурные воды свободы собственного чувства. — Давно таким смелым стал? — шепчет Минхо, физически ощущая рассыпающиеся на мелкие осколки стены брони. — Так от тебя действий не дождешься, все самому приходится делать, — Сынмин кончиком языка нежно проводит по нижней губе Минхо, раскачивая нервы старшего, а потом срывается и целует, вкладывая всю свою злость, раздражение, усталость и решительность. Минхо сопротивляется лишь секунду, ту самую, пока рукой нащупывает затылок Сынмина и притягивает к себе сильнее. Лететь с обрыва уже не страшно — как воздух необходимо. — Хочу тебя, — признание дается на удивление легко, будто уже давно висело в воздухе и теперь обрело форму. Минхо вспоминает собственный совет: делай, что хочешь, и пользуется им. — Кто бы сомневался, — ехидно смеется в губы Сынмин, стягивая с хёна футболку — Бесишь. — Ага, обсудим позже, — Сынмин шепчет в губы, проглаживая ладонями по бедрам старшего, быстро достигая паха. — Как думаешь, здесь есть смазка? — Да ты решительно настроен! — Минхо за волосы оттягивает парня назад, целуя в кадык. — Конечно есть, это же Чан-хён. В тумбочке посмотри. Сынмин соскакивает с дивана, как будто от этого зависит вся его жизнь, и возвращается со скоростью света, попутно прихватив найденный презерватив. Давать Минхо думать нельзя — минутная задержка может обернуться новыми годами ожидания. Руки не слушаются, он путается в завязках брюк, абсолютно не верится в реальность происходящего. Он, черт возьми, даже не знает, кто из них будет сверху. Парни, что были «до», податливо подставлялись под Сынмина, приклоняясь перед его взглядом и жаждой, но Минхо другой. От него внутри все трепещет и путается, хочется сдохнуть в объятиях или задушить в своих. Пока мыслительный процесс топит одного, другой встает на колени, упираясь в горизонталь дивана, и притягивает за талию к себе младшего. Сынмин выдыхает: будь как будет, лишь бы было. Они целуются медленно, растягивая каждый вдох, смакуя губы друг друга жадно, долгожданно, пьяняще. Ким ведет ладонью по голому животу, ощущая, как напрягаются мышцы пресса: ежедневные тренировки не прошли даром. Минхо больше не сомневается, он в чужом взгляде читает безоговорочное желание и этого достаточно, чтобы согласиться на все и чуточку больше. Парень решает за двоих, укладывая младшего на абсолютно неудобный «черт возьми, Чан, купи кровать в студию» диван. Сынмин лопатками чувствует черную обивку, но ему слишком плевать, ведь Минхо в идеальном балансе ставит ноги по обе стороны от его бедер и опускается своей упругой задницей на чужой пах. Тот в свою очередь готов орать от переизбытка эмоций, он шел к этой минуте так долго, но внутреннее упрямство сдерживает, позволяя лишь пафосно закатить глаза. Минхо фыркает, он более чем доволен реакцией: сильный и независимый его мальчик будет сходить с ума теперь только от него. Первое плавное движение бедер плавит обоих от напряжения, возбуждение пробегает по позвоночнику, заставляя пожалеть о наличии боксеров на телах. Сынмин ведет за плечи парня к себе, истосковавшись целует: властно, хищно, призывая дышать чаще. Минхо не хочет знать, где тот научился бесподобно орудовать языком. Старший отстраняется, двигая бедрами, выбивая из партнера тихий стон. Сынмин недовольно тянет за край боксеров, намекая на желание перейти к сути, а не устраивать танцы с бубнами ради секса. Минхо впервые за проведенные в студии часы искренне улыбается, ловко спрыгивая с дивана и стягивая с себя остатки одежды, а после проделывает тот же трюк с перевозбужденным тонсеном. Ким пожимает плечами на немой вопрос, мол, а что ты хотел, у меня на тебя всегда стоит. А сам-то? Минхо возвращается в свою позицию, стискивая зубы, чтобы не застонать от прикосновения кожи к коже. Соскучившееся по удовольствию тело реагирует молниеносно, заставляя все мышцы напрягаться и требовать большего. Сынмин касается члена Минхо, требовательно ведя вверх-вниз, уверенно лаская, устраняя любые лишние мысли и страхи из вечно работающего мозга старшего. Довольный кот стонет, двигаясь навстречу чужой руке и стирая задницу об пах. Он прекрасно знает о возбуждении парня под собой, а стойкое желание почувствовать внутри себя член Сынмина выбивает воздух из легких. Безумие. Минхо полностью тонет в темных водах похоти рок-звезды, пока оставляет линию поцелуев на шее Сынмина. Тот бессовестно выгибается, продолжая баловаться с чужим членом. Через пару минут Минхо крутит квадратик презерватива перед лицом своего мальчика и заставляет зубами разорвать упаковку, он находит это забавным до того момента, пока стальная хватка на его члене не прокручивается, а ловки пальцы не проглаживают головку, доводя до мурашек хозяина тела. Минхо пожимает плечами, стараясь вернуть себе остатки самообладания, быстро натягивая презерватив на желанный член, обмазывая его смазкой и себя тоже. Сынмин может поклясться, ему все это снится. Он медленно приподнимает Минхо, чтобы позже плавно войти в него, не до конца, давая привыкнуть. Старший ухватывается одной рукой за спинку дивана, а другой упирается в грудь Сынмина, наращивая темп, поднимаясь и опускаясь, упиваясь ощущениями от прикосновений и удачно выбранного угла проникновения. Ким выгибается, поднимая бедра, желая большего. Чертов перфекционист хочет эмоций, ярких вспышек, достаточности, переизбытка — довести до края и забрать всю душу себе. Он снова кладет руку на чужой член и двигает кистью в гармонии ритма. Минхо готов засмеяться: даже сейчас Сынмин контролирует тело, создавая понятную только ему музыку движения. Старший закрывает глаза от пронизывающего наслаждения, царапает грудь, сжимая пальцы в кулак, дыхание учащается под очередное движение сильных бедер под ним. Непроизвольный стон срывается с губ. Он хотел быть сдержанным, но огонь внутри распространяется за пределы тела. Больше нет смысла что-либо скрывать. Минхо влюблен в несносного парня с самой ослепительной и доброй улыбкой, но тяжелым, как тонны песка, характером. Сынмин властно, будто издеваясь, движет рукой быстрее, заставляя Минхо стонать громче от оргазма. Он столько раз представлял себе этот момент, но никогда это не было настолько прекрасно. Ему совершенно не трудно кататься на эмоциональных качелях и пробиваться через тернии колючести к звездам мягкости души Минхо — слишком в любви. По позвоночнику бегут мурашки, мышцы ног сводит, мелкая дрожь проходит по телу, Сынмина накрывает вслед за старшим. Он выгибается настолько, насколько это возможно, впиваясь в бедро и замирая глубоко внутри Минхо. Кажется, они пересекли черту невозврата. — Так что, мы сработаемся? Запишем трек? — Сынмин подает голос через пару минут, рассматривая аппаратуру и мигающие лампочки. Минхо рядом умиротворенно дышит ему в шею, устроившись под боком на узком диване. — Легко. Будем писать днями и ночами, работать неделями и месяцами, добиваясь идеала, — Минхо тихо смеется, щекоча дыханием кожу своего мальчика. Чан не возвращается до глубокой ночи. Минхо поздно вспоминает: так-то его хен не пьет кофе, но любит доводить безумные идеи до конца. Пески Сахары покрываются корочкой тонкого льда Трек будет написан. Они сработаются.