Некстати о птичках

Поручика Ржевского пригласили на бал. Он сильно хотел выпить алкоголя, но одному напиться было неудобно. Он нашел знакомого и предложим ему вместе выпить. Но тот посоветовал: — Здесь знатные люди. Давай сначала поговорим с ними, а потом выпьем. Они подошли к одной компании и включились в беседу. Один из собеседников сказал, что видел в саду удивительных птиц. Услышав это, поручик Ржевский сказал: — Кстати о птичках, давайте выпьем.

Пальцы беспорядочно зарываются в ломкие крашенные волосы, голые ледяные лодыжки скрещиваются и крепко сжимают чужую талию, а губы — сгорают. Джуён плавится. В самом что ни на есть прямом смысле. И дело даже не в духовке, всё ещё не остывшей после запекания овсяных печений из сгнившего банана, молящего о смерти. Дело в чересчур высоком и чересчур неуверенном Чонсу, который ласково и смущённо сжимает его бока, вжимаясь бёдрами в кухонный гарнитур, но не в самого плавящегося Джуёна. И нет, Джуён не озабоченный. Ни капли. Он никогда не уламывает надувшегося Чонсу чаще надевать очки, потому что, поправляя их, он кажется ультрасосредоточенным и мегасексуальным; никогда не заглядывается до краснеющих глаз на резво прыгающие по клавишам синтезатора руки; никогда не прижимает широкие ладони, похожие на кошачьи лапы, к своим бёдрам во время объятий подольше; никогда не вдыхает до стрёкота лёгких мимолётный запах, утыкаясь в свою подушку, на которой лежал Чонсу, пока они два часа смотрели фильм. Никогда. Но у Джуёна есть другая проблема — он всегда врёт насчёт своей озабоченности. Поэтому сейчас Джуёна десятибалльно трясёт изнутри: литосферные плиты его рёбер так часто сходятся и расходятся, что кажется, все кости вот-вот измельчатся в вулканическую крошку. Мягкие губы и нежные руки Чонсу творят с ним невозможное. Первым стеснительно отстраняется как раз Чонсу — шея краснее мака, горло першит — и хрипло произносит, всё ещё оставаясь на расстоянии считанных миллиметров: — Ты весь дрожишь. Не холодно? — и горячими пальцами щекотно касается поджатых (никак не от холода) стоп Джуёна. — Тебе, может, носки надеть? А то свалишься ещё… — Нет, — тот даже не отказывается, а умоляет. Умоляет не отходить ни на мгновение, продолжать обнимать и чувственно целовать. — Мне нормально, — Джуён кривовато улыбается, пытаясь незаметно выровнять дыхание. Чонсу никак этому не способствует: елейно улыбается, издевательски тянет «вредина» и вновь прижимается губами к чужим. Джуён не готов — слишком это порывисто, слишком надрывно, слишком сердцедробительно, — но отвечает с неиссякаемым энтузиазмом. В общаге, кроме них двоих и сопливой романтики, никого нет: бедных согруппников аккуратно вытолкнули, недвусмысленно намекая на «необходимость укрепления отношений за счёт времяпрепровождения исключительно вдвоём». Это Джуён так искусно завуалировал свою озабоченность. И вообще, они пара, у них должно быть время наедине, особенно в период затишья, когда не надо сломя голову нестись на практику, потом на тренировку, потом на индивидуальные занятия и параллельно с этим отвечать фанатам в комментариях. Джуён откровенно хочет виснуть на Чонсу, как на громадном плюшевом медведе, и получать четверную дозу милостей-сопливостей, ничуть не стыдясь своей легкомысленности и капризности. Чонсу словно слышит его мысли и начинает слегка увереннее поглаживать поясницу под безразмерной майкой, углубляя поцелуй. Джуён, ёрзая на столешнице, заряжает револьвер обаятельности и наудачу крутит барабан. Его бёдра крепче сжимаются, стискивая талию Чонсу, отчего тот мешкается и замедляется. И тут — контрольный выстрел. Джуён стонет в поцелуй. Бам! Чонсу отзывается сдавленным мычанием и сводит колени. В точку. Похоже, Джуён наконец всерьёз занялся вопросом своего отнюдь не святого и нравственного желания, сбив Чонсу с пути истинного в одно мгновение. Хотя по его напористым поцелуям и крепкой хватке вряд ли скажешь, что он тоже преследует исключительно непорочные цели. Короче говоря, им обоим наконец хочется друг друга. В этот раз Джуён не будет стыдливо молчать в тряпочку, издалека пуская слюни на своего воздыхаемого Чонсу. В этот раз Чонсу не будет увиливать, соскакивать с темы, поворачивая вспять горячие поцелуи на премилые обнимашки. В этот раз, чёрт возьми, у них получится сделать всё нормально и по-взрослому. — Хён, смелее, — просит и стонет Джуён одновременно, инициативно запуская обжигающие холодом руки под ворот футболки, чтобы огладить и оцарапать каждый шейный позвонок. Пальцы ощущают мурашки, которые задорно прыгают по коже Чонсу, покрасневшего ещё пуще, и без стеснения заявляют о его потаённых желаниях. Он трепетно кивает и спускается на длинную шею, покрывая её и особенно — что крайне льстит Джуёну — острый скалистый кадык мелкими мягко-влажными поцелуями, не по-детски дразнящими внутреннего демона Джуёна, полыхающего в истовом желании. Чонсу решается — неуверенно запускает пальцы под домашние штаны и дрожаще оглаживает копчик, пока Джуён непрерывно постанывает и комкает чужую кофту, желая, чтобы она по волшебству растворилась в воздухе. — Джуён-а, — слабо зовёт Чонсу, еле отрываясь от расцелованной вдоль и поперёк шеи, — мы… ты… точно готов? Джуёну хочется прижаться губами к пушистым порхающим ресницам и пугливо моргающим глазам, чтобы навсегда утихомирить шторм стеснения внутри Чонсу, показать, насколько он в нём нуждается каждую секунду своего существования. — Я — точно. Ты как?.. — с пульсацией в горле спрашивает он, искренне надеясь на положительный ответ. Иначе револьвер обаятельности превратится в более физический и выстрелит ему прямиком в висок. Не то чтобы Джуён злится на Чонсу — нет. Скорее, он злится на самого себя за неуёмное либидо и привычку добиваться всего с одного плевка. Только в этот раз не получается так просто — приходится раз за разом смягчать стену сопротивления, сглаживать чужие комплексы, делиться собственным опытом (к сожалению, исключительно вербально) и мягко подводить к ответственному шагу. — Ага… — мычит Чонсу и придвигает Джуёна ещё ближе к себе, ощущая животом его полувставший член. И вот наконец — они шагают. Вместе. Описать восторг и радость Джуёна невозможно — Чонсу соглашается! Прямо сейчас! Не отталкивает, не закрывается, не отшучивается — смелее запускает руки под майку и переходит от невесомых поцелуев к дразнящим покусываниям. Каждый волосок на теле Джуёна электризуется от любого мимолётного касания, узел в животе затягивается так туго, что ни один матрос-ловкач не смог бы его развязать. Прикрыв глаза от предвкушения, Джуён перетекает одной рукой вниз, попутно жёстче надавливая на грудь и пересчитывая каждую ступень рёбер Чонсу, и наконец добирается до чужих штанов, аккуратно завязанных на бантик, чтобы не спадали. Джуён бегло развязывает его, ни капли не жалея разрушенной красоты перфекциониста. Чонсу в это время начинает громче подвывать (но по-прежнему звучит не как волк, а как махонький мяукающий котёнок) и нерасторопно раздевать Джуёна, потянув майку наверх и поднырнув под неё, чтобы усыпать, как лепестками роз, его живот поцелуями. Всё внутри бурлит и взрывается, Джуён не может контролировать ни руки, ни голос, ни сердце — он лишь отчаянно цепляется за мельчайшую крупицу, которую ему только позволяют взять. Джуён готов разлететься на миллионы мелких деталей, впиваясь людям в пятки, как это обычно происходит с наборами Лего — лишь бы впиться всем своим телом в тело Чонсу. Джуён одержим. Его сознание давно кануло в Лету, растёкшись в одну протяжённую лужу, как он сам на этой скользкой столешнице… — Кто хочет жареных крылышек? Погодите. Что? Какие жареные крылышки? И почему ему чудится голос Джисока?.. — Я ещё картошкой затарился! — навязчиво долбит по барабанным перепонкам. Чонсу отскакивает от него со скоростью света, мгновенно вынырнув из-под футболки, и с глазами навыкате кипятит чайник, чтобы хоть чем-то занять руки и расплавленный мозг. До Джуёна с трудом долетает звук воды, бегущей из крана в ванной, и восклицания Джисока про «живое мыло» — он может только потерянно стечь со столешницы, как вязкая лужица чего-то липкого. Джисок явно бессмертный, раз заявляется на кухню и, не заметив ничего странного (пялящего в никуда и источающего злобные флюиды Джуёна да потирающего распухшие губы Чонсу), беспечно интересуется: — Чаёк пьёте? Это хорошо, это по-нашему! Радостное бормотание про увиденный по дороге офигительный ремень для гитары прерывается убийственно спокойным и тихим: — Джисок, пойдём в комнату, дам тебе диск с Фифой, который ты клянчил, — отстранённо заявляет Джуён, направляясь в сторону спальни и хлюпко шлёпая по холодному полу босыми ногами. Тот не торопится сдвигаться с места: таращится на непреклонно отводящего взгляд Чонсу и его растрёпанное гнездо вместо повседневной укладки, — и уж было раскрывает рот, чтобы сморозить очередную глупость, как его обрывают: — Прямо сейчас! — Джуён почти рявкает. Джисок и Чонсу синхронно вздрагивают от такого сурового тона, но первый страдальчески и непонимающе повинуется, двигаясь вслед за Джуёном. Когда закрывается дверь и щёлкает привинченная Гонилем защёлка (он потом ещё неделю ходил гордым), тишина разрывается на куски гневным восклицанием: — Квак, твою мать, Джисок! Ты — круглый идиот! В глазах Джуёна полыхает адский пожар, на котором маршмэллоу сварятся в чёрную жижу за одно мгновение. Наверное, он так сильно злится только когда не может взять какую-то опупенную ноту — Джисок стоит в явном офигенезе. — Почему же круглый — волне себе прямоугольный… — пытается шутить он, но тут же замолкает, видя перекошенную помидорную рожу напротив. — Да что я не так сделал? Джисок экспрессивно разводит руками, и его брови улетают в космический полёт к Марсу. Ещё чуть-чуть — и Джуён станет кидаться в него каменными останками из пояса астероидов. — Пришёл! — заявляет он, превышая позволенные в общаге децибелы, поэтому переходит на язвительное шипение. — Ты на хрена так рано вернулся?! Чего с остальными не попёрся в аркады? Или куда там они вообще собирались… Возмущённо похлопав глазами пару мгновений, Джисок наконец изволяет пуститься в оправдания: — Мне не хотелось! Я погулял туда-сюда, нам троим курочки купил: мог бы и спасибо сказать, — он надувает щёки, и так ещё больше становится похож на нахохлившегося селезня. — Спасибо за что? — продолжает наседать Джуён, делая мелкий, но довольно угрожающий шажок. — За то, что обломал мне всё? — совсем шёпотом, чтобы Чонсу на кухне не услышал. Взгляд Джисока бегло падает на стену, ближайшую к гремящей визжащим чайником кухне, и вновь приковывается к мечущему молнии Джуёну. Тот готов его растерзать прямо на месте, не оставив ни одной косточки — скормит дворовым собакам около здания агенства. — Чего? — тупо выдаёт Джисок. — Ну, миловались вы, будто при нас так уж и стесняетесь, — он закатывает глаза. Но тут же жалеет об этом опрометчивом решении. Потому что ему прилетает по хребту натренированной бас-гитарой рукой. Джисок полукричит-полухрипит, хватаясь за спину, и кряхтит что-то про немилосердных предателей. — Джисок-и, — слащаво, со змеиным прищуром начинает Джуён. Он так обращается к другу, только если тот жёстко облажался. — Смотри, объясняю на пальцах, специально для вполне-себе-прямоугольных идиотов: я попросил вас всех уйти на пару часов из общаги, — он акцентно выделяет «пару часов». — Ты, мой товарищ, припёрся через сорок минут, не написав и не предупредив. Как думаешь, что же ты мог прервать? Вопрос, очевидно, риторический, но Джисок решает поспорить с искусством риторики. — Откуда мне знать? Фильм вы не смотрели, я не зашёл и не сказал, что всех убил садовник. Пуленепробиваемый. Джуён всадил три полных магазина, а этому хоть бы хны. — Спускаюсь ещё ниже, Джисок-и, — вздыхает он, потирая горящую от перечной злости переносицу. — Когда люди нравятся друг другу, что они делают? — Ну, — мнётся Джисок, и в его голове явно протекает тяжёлый мыслительный процесс, — встречаются, да? — Именно! А в этот пункт входят такие подпункты как объятия и поцелуи. Хорошо, первый этап пройден. Дальше эти люди взрослеют. И когда они просят у остальных взрослых, — «вроде бы» чуть не слетает с языка, — людей уединиться, как считаешь, что они могут делать? Встречающиеся, взрослые, наедине. Сначала лицо Джисока затягивается дымчатыми тучами сложной мозговой активности, а затем… — Твою мать. Джуён становится свидетелем упоротой версии «Винкс! Энчантикс», во время которой Джисок медленно, но верно превращается в краснющего рака. Сначала уши, потом шея и вскоре каждый миллиметр кожи Гаона рдеет ядернее свёклы. — Вы… — глубоко поражённо сипит он, — вы что, чуть не трахнулись на нашей общей кухне?! — Цыц! — Джуён шипит похуже гадюки и снова замахивается, — не ори ты так! И тем более мы бы перешли в спальню… Джисок, ужаснувшись, кривится, и в сочетании с его малиновым лицом выглядит это комично. — Какая гадость, даже представлять не хочу, — шокированное. — Ну и не представляй тогда, — обиженное. — Поздно. Я уже, — скорбное. Оба замолкают: Джисок потерянно пялит в стену, пытаясь принять факт того, что спас их общую кухню от страшнейшего надругательства и зловещего спаривания двух особей вида нечеловчески наглых, а Джуён старается успокоиться и не всадить канцелярский нож, заманчиво поблёскивающий на столе, прямиком в чужую сонную артерию. — Ну, ты прости, — первым сдаётся Джисок, будучи уже только слегка розовым. — Я не подумал об этом… — Не подумал он, — цыкает Джуён, но уже не рассерженно. — Просто, блин, мы так долго к этому шли, я так долго его сподвигал, и вот он согласился, послав на хер комплексы, а тут ты. Тоже — на хер послал. Только в далеко не физическом смысле. Все мои старания на хер послал. Наигранно печальный и отчаянный вздох заставляет обоих улыбнуться. — Прости, теперь буду дольше гулять. Мне полезно. Джисок расплывается в широченной лыбе и протягивает ладонь с растопыренными пальцами. Джуён хватается за неё и крепко сжимает, впиваясь отросшими ногтями в кожу. В отместку. За всё хорошее. — Мир? — подначивает Джисок. — Мир, — соглашается Джуён, кивнув. — Пойду я своего успокаивать. Слышу, как он нервно чай сёрбает. Последняя усмешка на двоих, и Джуён выходит из комнаты, по дороге наконец надев пушистые тапочки, чтобы не хлюпать по полу босоногим. На кухне действительно обнаруживается Чонсу, действительно нервно попивающим чай. Вместе с теми подгоревшими печенюхами из сопрелого бананового трупа. Он поднимает голову, мельтешащими глазами всматриваясь в чужие, но, не найдя там ни капли злости или обиды, расслабляется и потягивается под аккомпанемент хруста позвонков. — Придурок, — хихикает Чонсу, вставая и раскрывая руки для медвежьих объятий. — Я? — якобы возмущённо восклицает Джуён, плавно входя в воздушное пространство облачных лап Чонсу. — Джисок, — тот качает головой и уркадкой целует в макушку. Высоченный, блин. Джуён согласно гундит и всё же бурчит в мягкое плечо: — Мы все. Все трое — придурки. Чонсу смеётся невыносимо обворожительно, Земля вновь находит свою ось, а Джуён думает — всё у них впереди. И оказывается как никогда прав.