Нужный ход

Решение о возвращении в Советский Союз далось Виктору Львовичу максимально нелегко. Два года в Волене прошли в размышлениях о той комбинации, которая вышла у него с Карповым. Нет, речь здесь не о партии и фигурах в прямом смысле слова. Речь здесь о них двоих, о их грызне и обменах колкостями через делегации и интервью, которые по итогу выросли в крепкую любовь, что тянула гроссмейстера на «Родину», будто тот — собака на поводке. Странно то, что против он ничего не имеет. Москву даже не узнать за туристической мишурой, подготовленной специально для Олимпийских игр и иностранных туристов, в чьи ряды затесался Корчной, чтобы приехать. Чтобы увидеть его, чтобы, возможно, прикоснуться или, если повезëт, вернуть всë на круги своя. Последнее — бред, само собой. Толя хоть и тихий, но до чëртиков гордый. Жаль, что эта мысль посетила Виктора Львовича лишь когда самолëт коснулся земли. Столица Союза Советских Социалистических республик хороша в своей горделивости, не зря Ленин еë выбрал, но город на Неве, носящий имя вождя был во сто крат любимее, а потому и краше. «Красиво здесь, хоть и по-весеннему сыро» — думалось гроссмейстеру до первого автомобиля, обрызгавшего его с головы до ног, и первой лужи, в которой он промочил лакированные туфли. На рандеву к Карпову в таком виде ехать не стоит! Сейчас необходим лишь горячий чай в номере забитой туристами гостиницы, пока мысли забиты планами на дальнейшие действия и множеством вопросов. Среди них и: «Как можно связаться с Толей?» или «Где он живëт теперь?». Знаниями об этом Витя не располагал, но их ведь можно добыть через шахматный и старого знакомого, который скорее умрëт, чем перейдëт куда-то ещë. На следующее же утро Корчной стоял у родных когда-то дверей и выкуривал третью подряд сигарету, вдыхая едкий дым, тем самым стремясь выкурить засевшую в лëгких лисицу нервозности. Лисицу выкурил, а дальше что? Нет в твоих бронхах решимости, Витенька! На следующий еë вновь там не оказалось. И на следующий. Еë зачатки появились только на четвëртый день пребывания в столице. Дверь открывалась тяжело, словно не хотела пропускать его внутрь, давая возможность сбежать, а язык словно устроил стачку, отказываясь работать на хозяина за еду и сигареты, не желая шевелиться для того, чтобы поговорить со словоохотливой консьержкой, узнавшей его, хорошо помнящей. Напрямую о Карпове Витя говорить не стал, а потому спросил о Тигране, которому беглый гроссмейстер «причинил много радости и нанëс много добра», но несмотря на всë Петросян оставался самым адекватным и лояльным к его персоне среди всех. Старый друг быстро нашëлся за дверью безмолвного класса, играющим десяток партий единовременно. Улыбнулся как-то радостно, стоило увидеть Корчного, вышел за дверь, перед этим наказав детям обдумывать ситуацию на доске и выписывать варианты еë разрешения. В коридоре уже отвесил Виктору шутливый поклон, лишь после поприветствовав. –Что привело сюда номинанта премии «Лучший пинок Советского Союза»? Жутко злопамятный. Шахматисты в жизни переодически используют те же тактики, что и на поле, поэтому Корчной применяет свою любимую: атаковать прямо в лоб. Любезности, особенно с Тиграном, не нужны абсолютно. Ещë и выглядеть его доброта будет фальшиво. –Где Карп? Как он? — спрашивает максимально отстранëнным тоном, контрастирующим с взвинченным видом шахматиста. То что он нервничал подтвердить может и крепкий запах табака, который пытались перебить большим количеством одеколона. Зряшная затея. Вся лëгкость на лице Петросяна сменилась мраком потухших глаз и нахмуренных бровей, стоило услышать вопрос. Странно… Неужто Толенька с ним поругался? Сказал, что тот играет на уровне первоклассника? Ничего хуже быть не может, верно? Голова подкидывает всë более и более страшные версии, которые Витя отметает, считая бредовыми. Он же прав? Прав же? Взгляд Корчного буквально умоляет ответить ему хоть что-то. «Не молчи же! Не молчи! Скажи хоть что-то!» — кричит внутри себя гроссмейстер. –На кладбище он. — тихо говорит Тигран, опуская голову, а после поясняет. — Умер. –Что с ним случилось? — в голосе пробивается дрожь. –Откуда такой интерес? Таблеток наглотался год назад, година была в марте, двадцать третьего числа. У него за несколько месяцев до этого Ника вены вскрыла да в записке написала, что муж Сатану больше жизни любит… В голове щëлкнуло. Толенька его любил, до гробовой доски любил. Не дождался его чуть-чуть совсем да в день рождения Вити жизни себя лишил. Хочется упасть на колени и волком завыть, но не здесь, не сейчас. –А где он похоронен? — вырывается из горла задушенным хрипом. –Зачем это тебе? — непонимание Тиграна можно понять. –Надо! — рычит Корчной. –Ладно-ладно, — Петросян поднимает руки в сдающемся жесте, сразу называя кладбище и координаты могилы. –Спасибо, — совсем поникше произносит Виктор Львович. — Ты умеешь такое говорить?! — Я много чего умею, — цедит Витя сквозь зубы, разворачтваясь на каблуках туфель и забывая о том, что нужно попрощаться. Что делать? Здесь оставаться бессмысленно — он никому не нужен. Уезжать обратно тоже толку нет — там он тоже никому не нужен. Ему просто дают там жить. Устал. Надо отдохнуть. Надолго, навсегда. Карман пальто отягощает сталь, которую Корчной купил у подпольщика на последние деньги. Идëт по дорожкам ухоженного кладбища, к своему страху ощущая, что ему приятно здесь находиться. И почему только в атеистической стране у большинства на могилах кресты… Но не у всех… На могиле Карпова сидит кто-то… А вдруг кто-то пришëл его навестить… Корчной делает вид, что идëт мимо, но замирает, когда видит, что сидит у любимого на могиле он сам. Толенька. Такой красивый… И выглядит таким живым, каким и Толя не был… –Здравствуй, ферзëнок мой, — произносит Витя, не пряча слëз и укладывая четыре красные розы к ногам любимого, — ты прости меня… Я приехал так поздно. Жаль, что ты не дождался меня, прости, я очень скучал и еле нашëл в себе отваги… А Толя сидит на скамейке, не отводя взгляда, будто следя за гроссмейстером, что решил его навестить. Как в семьдесят восьмом или даже семьдесят четвëртом: Виктор Львович нервно ходит, а Карпов не сводит с него глаз. Тонкие губы выглядят настоящими и даже тëплыми, манят к себе. Этот Толя ещë холоднее обычного, особенно для горячих губ Корчного эти кажутся ледяными, но Витя целует так нежно, как при жизни поцеловать не успел. А ведь мог бы… А теперь в нескольких метрах под ним лежит его мальчик, такой же холодный, которому никогда не стать тëплым, не обнять Корчного, не отогреть его ласковой усталой улыбкой. Он больше не обрадуется оладушкам со сгущëнкой на завтрак, не оставит поцелуй на щеке, мило хмурясь от того, что щетина колется. Больше ничего не будет. Сейчас его милого Карпика едят черви, потому что до этого его съела тоска. В голове у шахматиста лишь белый шум и ветер, похожий на тот, что блуждает по кладбищу и ищет покоя и возможности спрятаться в деревьях, но прячется на щеках Виктора Львовича, смахивая дорожки соли с щëк, обладатель которых продолжает целовать камень, что стал его любимым лицом. Казалось бы, один патрон не может никого спасти, но это не так. Этот кусок свинца в голове Сатаны стал спасением и искуплением вины. Корчной зарядил им пистолет. Никакого страха, только приятная тяжесть холодного металла. Оружие будто само тянется к горлу. Витя ставит его дуло чуть выше кадыка, чтобы сразу в мозг, чтобы умереть быстро. Чтобы быстро оказаться рядом, если есть загробный мир. Толя же явно ждëт в аду. Не хочется жить с таким грузом опыта и неверных решений, что отправили его жизнь в тартарары, а чужую жизнь свели на нет. Смерть — лучший выход из этой ситуации. –Мы больше никогда не увидимся на этом свете, Ферзëночек, — говорит с нежной улыбкой Виктор, бросая последний взгляд на Толю. Три. Два. Один. Жуткий вороний крик сравним с громкостью выстрела. Корчной переживает миг агонии, в третий раз оказавшись у ног бумажного чемпиона в плохой позиции для самого себя, открытый и распластанный перед ним. Дальше лишь темнота. «Шахматы — это как зараза, от них уйти трудно» — говорил он, а Есенин писал, что " Любовь — чума». А от болезней умирают, особенно когда сталкиваются две такие серьëзные, как шахматы и чувства. Они больше никогда не станут соперниками, больше никакой войны между ними. Вечно рядом. Навсегда вместе. Абсолютно счастливы.