Банка с бабочками

Низкий звон городского колокола разнёсся над стохесскими домами. В башне военного госпиталя мне было особенно хорошо его слышно. Значит, через полчаса приемный зал будет заполнен ранеными. — Бонни, подготовь полотенца, бинты и шприцы. И воду нагрейте. Из подсобной комнаты вышла высокая девушка в белом чепце и халате. Она молча кивнула. Поняла – разведчики вернулись. На главной улице как всегда стоял гвалт. Он доносился даже сюда. Вперемешку слышались восторженные и хвалебные крики, стенания, возмущенные возгласы. Я выглянула в окно: вереница всадников тянулась от самых ворот. Там и тут медленно ползли повозки. Солнце било в стекло, бликуя и мешая рассмотреть детали. Я отвернулась и пошла переодеться в медицинскую форму. *** — Лорелли Бенсон – это вы? Можем поговорить? Я завязала бинт на голове парнишки и обернулась. Зал для первичного приёма находился на первом этаже и представлял собой вытянутое помещение под невероятно высоким потолком с двумя рядами коек вдоль стен и широким свободным пространством между ними. По коридору в мою сторону, заложив одну руку в карман, шёл невысокий темноволосый мужчина в брюках и пиджаке. Шаги глухо отдавались, раскатываясь под сводами госпиталя. — Сержант Леви. Он слегка приподнял бровь, удивившись прямому обращению. Я встала с больничной койки, посмотрела ещё раз на лежащего без сознания солдата и вышла в проход. Жить будет. — Идите за мной. И прошу, зовите меня Лора, не люблю своё полное имя. Военный как раз подошёл и, не останавливаясь, двинулся следом за мной. Я на ходу стянула испачканные кровью нарукавники и отдала подошедшей медсестре. Сделав пару указаний, я свернула налево в арку и стала подниматься по лестнице. Позади слышались тихие шаги. Через минуту мы вошли в мою комнату. Напротив двери открытое окно. Слева от входа стоял круглый столик с чайным набором и два стула, посередине вдоль стены – книжный шкаф, а в левом углу, у окна – кровать. Справа от окна стояли письменный стол со стеклянной банкой и стопкой бумаг и шкаф с металлическими дверцами. Направо, у входной двери, была ещё одна, закрытая обычно на ключ. Я сняла с головы чепец и положила на стол, рядом с большой банкой, в которой порхали бабочки. Мужчина, войдя, притворил за собой дверь. — Садитесь, – я указала ему на стул, открыла ключом закрытую дверь, вошла туда и вымыла в умывальнике руки. Краем глаза заметила, как он сел, закинув одну ногу на другую, а затем машинально провёл пальцами по нижней поверхности стола, потёр их друг о друга и удовлетворённо опустил руку на стол. Я тем временем достала апельсин, отрезала пару кусочков, присыпала сахаром и аккуратно положила в банку с бабочками. — Вы что, и живёте в госпитале? – довольно безучастно спросил он. — Работы много, в городе жить неудобно. — Кажется, мы не знакомы. — В пределах стены Мария только ленивый не знает, кто такой сержант Леви. А вот откуда вы меня знаете – вопрос. Насколько помню, с тех пор, как работаю здесь, вы ни разу не попадали в госпиталь. — Нам необходимо заводить знакомства с теми, кто ставит людей на ноги и возвращает в строй. Значит, теперь вы здесь руководите? — Теперь я. Что вы хотели? — Солдаты Солман, Кановски и Брайт. Как их состояние? Оклемаются? Его вопрос меня озадачил. Вся его поза выражала спокойствие и самообладание, лишь руки выдавали напряжение. Прищуренные, цепкие серые глаза и вполне типичное для человека, командующего другими людьми, высокомерное выражение лица. Однако за холодностью и скепсисом в этом вопросе мне послышалась искренняя озабоченность. Его внимательный взгляд медленно прошёлся по комнате и остановился на банке. С минуту он наблюдал, как бабочки летают внутри стекла и садятся на апельсиновые дольки. Я опустилась на стул. — Вы могли бы спросить их сами. Они уже в сознании. – Он прямо посмотрел мне в глаза. — Солдатам незачем знать о моём приходе. Я им не мать и не отец. — Что ж. Рука Солман в порядке, перелом срастётся и недели через три она сможет снова держать клинок. Брайту досталось сильнее. Думаю, ногу мы не спасём. А у Кановски лишь сотрясение и вывих, вернётся в строй через несколько дней. — Хорошо. Дайте знать, если что-то понадобится. – Он чуть кивнул и задумался на минуту. – И буду благодарен, если вы не скажете им о моём приходе. Сержант поднялся и подошёл к двери. — Скажите, как часто вам приходится говорить людям, что их близкие мертвы? Этот мрачный вопрос прозвучал от него неожиданно. Я вздохнула. — Не так часто, как вам. Всё-таки большинство тех, кого вам удаётся довезти к нам живыми, остаются жить. *** Люди в военных мундирах вставали из-за стола и, переговариваясь, выходили в коридор. Дверь закрылась. В комнате остались двое. — О чём ты хотел спросить, Леви? — Эрвин, тебе знакомо имя Лорелли Бенсон? — Хм. Вообще-то да, знакомо. — Что ты можешь о ней сказать? Мне показалось, что я видел её лицо раньше. — Два года назад она пришла в разведкорпус. Талантливая девушка. Отлично обращалась с УПМ. Но быстро покинула наши ряды и занялась медициной. Причину я не знаю. Кажется, ты с ней почти разминулся. — Вот оно что. Понятно. – Леви развернулся и тоже вышел. *** В следующие полгода разведчики совершили четыре выезда за стену Роза. После каждой из них сержант приходил узнать о своих людях. Иногда писал короткие записки. У меня появилась привычка, как только зазвонит колокол, подходить к окну и смотреть, как они въезжают в ворота, как проезжают по главной улице. Я считала лежащие в повозках тела и пыталась прочесть по лицам всадников, как прошла экспедиция. Но особую тихую радость мне приносило видеть одну темноволосую мужскую фигуру верхом на лошади, в зелёном плаще, под которым топорщилось УПМ. Командир разведки за это время успел повысить его до капитана. Сама не знаю, чему я радовалась, видя его. Тому, что лучший воин человечества, этот символ неистребимой борьбы жив и, значит, у нас по-прежнему есть надежда, или тому, что снова вернулся живым этот скрытный, немногословный, даже страшный, но чем-то как будто похожий на меня человек. После четвёртой миссии Леви среди верховых не оказалось. Вскоре выяснилось, что он ранен в ногу и поступил к нам. Когда через пару дней я совершала ночной обход, большинство пациентов уже спали, в здании госпиталя царила тишина и коридоры были совершенно темны. Однако под дверью одной из комнат я заметила свет. Постучав и войдя, я увидела, что мужчина в постели читает при свечах. — Вы мало спите, капитан. — Иначе не выходит. – Он приподнялся на подушке, приняв удобное положение и указал рукой на стул, показывая, что не против моего присутствия. Я села. Он немного помолчал, потом спросил: – Почему вы покинули разведкорпус? — Поняла, что эффективного убийцы из меня не выйдет. Решила, что лучше спасать жизни тех, у кого это получается. Вот так: вы отнимаете жизни у них, а мы – сохраняем ваши. Его вопрос о моём недолгом прошлом в разведке не удивил меня. Вероятно, привычка обладать информацией и недоверчивость натолкнули его на то, чтобы разузнать обо мне. Что ж, таков хороший командир. Однако от меня не укрылось, что после слова «убийцы» его лицо чуть заметно передёрнулось. — Хотите чаю? Он помедлил. — Было бы славно. *** Каждый раз, проезжая сквозь арку под стеной в город, я готовился увидеть их лица. Лица тех, кто, услышав колокол, выбежал из дома или лавки, примчался на главную улицу и с надеждой смотрит на вереницу военных из толпы. Выискивает среди нас родное лицо – дочь, брата или любимого. А не находя, уже в страхе ищет другое лицо. Моё. Чтобы выйти вперёд, поймать мой взгляд, с мольбой вцепиться в плащ и услышать, что его или её семья больше никогда не увидит. И каждый раз встречаться с этими глазами не легче, чем в первый. Пожалуй, для меня это было тяжелее, чем любая битва с титанами. После очередного возвращения, чувствуя груз смерти и ощущая на себе эти ищущие глаза, я поднял взгляд над толпой, на крыши домов и ещё выше, туда, где на фоне неба высилась над городом башня госпиталя. Тогда в открытом окне верхнего этажа я заметил фигуру женщины. Она стояла неподвижно и, по всей видимости, смотрела на нас. Позже я ловил себя на том, что при возвращении, не отдавая себе отчёта, поднимаю глаза на то окно. Что заставляло меня это делать? Не знаю. Я даже не знаю, куда она смотрела, но почему-то этот силуэт, неизменно стоявший там, успокаивал. Словно это стало единственной константой в моей жизни. Я был уверен, что подниму глаза и увижу фигуру. Незнакомое и ничем не обоснованное, но приятное чувство, словно кто-то ждёт тебя. Словно кому-то есть дело, вернулся ли именно ты. *** Главный врач военного госпиталя. Меня удивило, как легко было с ней говорить. Она не говорила лишних слов и не делала бесполезных движений, не была любопытна или навязчива и словно знала, о чём я думаю. Понимала всё без слов. В её интонациях слышалась строгость и прямота суждений. Я чувствовал, что эта женщина не из тех, кто лжет или подбирает слова кому-то в угоду. Наверное, она, как и я, могла сказать любому человеку правду в лицо. Она знала своё дело и была предана ему, не скромничала и не рисовалась, не заигрывала ни с подчинёнными, ни с пациентами. Но бабочки... Что за странное увлечение? Эта простая стеклянная банка, в которой носились разноцветные крылья, выглядела так неуместно в простой обстановке комнаты, рядом с бумагами и металлическим шкафом. Она тогда положила насекомым дольки апельсина так сухо и механически, словно ей не было до них никакого дела. Но их живые хаотичные движения выглядели как концентрат жизни, заключённый в банке. Было в них что-то символичное. *** — Хотите чаю? Эта фраза прозвучала так естественно, ни к чему не ведя и ни на что не намекая. Как будто продолжение длинного разговора. Она ушла и вернулась с подносом, на котором стоял чайник и две чашки. Поставив его на стол, Лора разлила чай и подвинула ко мне. Мы сидели в тишине, думая каждый о своём, она – устало откинувшись на спинку стула, а я – в постели, полулёжа на подушке. В этом молчании были покой и понимание. Мне казалось, что можно сказать ей что угодно и что угодно услышать в ответ, но в этом не было надобности. Через некоторое время она поднялась, взяла поднос и пошла к выходу. — Спокойной ночи, капитан. — Просто Леви. Она чуть улыбнулась уголком рта и вышла. Она заходила и позже. После выписки я тоже приходил в госпиталь. Бывало, мы разговаривали, а бывало – просто молчали и пили чай. Временами я замечал, что она уносится куда-то далеко и будто уже не сидит здесь: в эти моменты её рука с чашкой застывала в воздухе, а взгляд останавливался на одной точке. Но причину я, конечно, не знал. *** Это случилось во вторник. Подсобная комната была открыта – я готовила лекарства. На улице послышались выстрелы и свист УПМ. Я подошла к своему окну и выглянула. Несколько минут ничего не было видно, как вдруг в паре кварталов от башни над крышами взвились друг за другом две фигуры. За ними взлетела ещё одна. Началось… Я отошла от окна и собиралась вернуться к ампулам, когда свист раздался у самого окна и в комнату влетел Леви. Его лицо было в крови, виднелись порезы, дыхание тяжёлое и сбивчивое, в руках он сжимал два уже обломанных клинка. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, я колебалась, но наконец, решившись, указала на открытую дверь подсобки. Он ринулся туда, задев по пути железные дверцы шкафа и скрылся. Не прошло и минуты, как на подоконнике возник мужчина с пистолетом. — Ну и где он? — Его здесь не было. — Лооора, дорогая, ты уверена? Я видел, как он полетел в эту сторону, – в голосе мужчины слышалась скрытая угроза. «Вот сволочь, ещё и по имени назвал…» Я повторила: — Его здесь не было. С улицы донесся крик, мужчина сердито хмыкнул и выпрыгнул из окна. Когда я повернулась к подсобке, в проёме уже стоял Леви. Взгляд его был прикован к приоткрывшейся дверце. За ней виднелось УПМ. Он поднял на меня глаза, лицо его стало холодной маской ярости. Меня захлестнули горечь, разочарование в самой себе и стыд. — И как давно ты работаешь на Кенни?! Я молчала. Он резко развернулся, взялся за ручку и распахнул дверь. Нельзя было всё так оставлять. Я бросилась вперёд и схватила его за предплечье. Ощутив под взмокшей рубашкой твёрдые как сталь мышцы, я смутилась и отдёрнула руку. — Леви! Был ли хоть однажды в твоей жизни человек, который зависел от тебя, которого ты любил и ради кого пошел бы на всё?! Он лишь чуть повернул голову, взглянул на меня и выбежал. *** Спустя четыре дня уже вечером, переодевшись из больничной формы в брюки и рубашку, я читала, сидя возле окна. Сосредоточиться на книге не удавалось, мысли вихрем теснились в голове, затмевая друг друга. С тех пор о Леви ничего не было слышно. В коридоре как будто раздался шорох и сразу за этим два резких удара. Дверь скрипнула и открылась. На пороге стоял капитан. — Надевай свой УПМ. Я вопросительно смотрела на него. Он молчал и не двигался. Я встала, подошла к шкафу, достала и надела УПМ, застегнула ремни. Он прошёл через комнату, влез на подоконник. Оглянувшись, кивнул головой в сторону улицы и спрыгнул. Я сделала то же. Хоть тело и отвыкло от УПМ, навыки, особенно хорошо усвоенные, быстро возвращаются. Он летел впереди, отцепляя тросы и выстреливая дальше, меняя направление. Я старалась не отставать. Мы пролетали то над крышами, то между домов. Ветер холодил кожу. Я поняла, что это совсем непрезентабельный район Стохеса. Кабаки, притоны, дома с дешёвыми комнатами. И омерзительный запах. Внезапно фигура впереди стала снижаться, поворот, второй и он встал на ноги у тёмного здания, похожего на сарай. Я спустилась следом. Он, не оглядываясь, подошёл к большим амбарным дверям и заглянул. Сквозь щели между досками слабо мерцал свет. — Жди здесь. В его руке блеснул нож, он ушёл за угол. Несколько минут было тихо, не считая криков запоздалых посетителей харчевен вдали. Из сарая вдруг донёсся вопль и послышались звуки борьбы. У меня не было при себе ничего, кроме заколки в волосах. Я вынула её и прокралась внутрь. Поодаль, ближе к центру горел свет, но большая часть помещения тонула в темноте. Слева, от ящика, метнулась тень и через мгновение выбежал мужчина с ножом. Я отскочила, мгновенно вспомнив уроки рукопашного боя, и бросилась на него, заломила руку с ножом и без колебаний с размаху воткнула заколку ему в глаз. Из-за ящиков показался второй силуэт. Я вырвала нож из руки корчащегося на полу человека и приняла стойку. Силуэт вошёл в полосу света: он платком вытирал кровь с ножа. — Знал, что не растеряешься. Пойдём. Он провёл меня в центр. Кругом высились штабеля ящиков, а между ними лежало четыре тела. К стоящему посреди этого хаоса стулу была привязана девушка. Это была Мэри, моя сестра. Подбежав к ней, я разрезала верёвки и обняла её. Не считая синяков на руках и лице, она была в порядке и плакала от радости. Убедившись, что ей ничего больше не угрожает, я обернулась. Леви стоял, прислонившись к груде ящиков, убрав руки в карманы и глядя на распростёртые тела. Я подошла к нему. Какие слова могли выразить мою благодарность? Их не было. Да и зачем? Наверняка он прекрасно понимал, ЧТО для меня сделал. Он поднял на меня глаза. Лицо его было бесстрастно. Я сделала ещё пару шагов, подойдя вплотную, продела руки вдоль его рубашки и обняла так крепко, как только могла. Я почувствовала, как он вздрогнул, так и не вынимая рук из карманов, и чуть ощутимо склонил голову к моим волосам.