Осколки

Потолок в палатах был белым-белым. Сияющим, как пол. Он делился на строго одинаковые квадраты, сводил с ума своей правильностью и резко контрастировал с разрисованными стенами. Миха собственноручно купил специальную быстросохнущую краску без запаха, посрался с замом по АХЧ и позвал Андрея, чтобы тот нарисовал своих сказочных чудовищ. Князь не возражал и был счастлив подарить больным детишкам хоть немного радости. После сеансов живописи он шёл в зал, где стоял телевизор, брался за гитару и пел лысой ребятне с грустными глазами разные весёлые песни. Миха, который и так практически жил на работе, стонал и звал его домой, пить пиво, а Андрюха лишь отмахивался. Но сегодня Миша сидел в ординаторской и вертел в руках резинового Хаги-Ваги. — Новая игрушка? Непатриотично, — Андрей вломился в кабинет и бесцеремонно сел на край стола. — Мне подарил её Макс, — Миша голосом выделил имя, но Андрей лишь растерянно пожал плечами: он не знал пациентов по именам и называл их исключительно «вот тот длинный пацан из той вот палаты» или «ну эта, девчонка, тощая такая». — Он недавно поступил, из района направили. Провели все исследования, я сам лично перепроверил. Андрюх, там такая дрянь… Четвёртая стадия, терминальная. Андрей перевернул стул и оседлал его. — Сколько ему? Плачет? — Двенадцать. Скрежещет зубами и прячет глаза от матери, — Миха откинул ручку и хлопнул по столу историей болезни. Он знал, на что шёл, когда выбирал специальность онколога, но до сих пор каждый раз мучился от боли вместе с пациентом. — Мих, — Андрей обошёл стол, присел на корточки и взял Мишу за руку, — поехали домой. Тебе отдохнуть надо. Андрей взял его за подбородок и заглянул прямо в глубину тёмных упрямых глаз. Они были знакомы с первого курса академии, только вот Миша вуз закончил, а Андрей загулял и отчислился, не доучившись. Занимался живописью и работал на всяких халтурках. В съёмной квартире действовало правило: все рабочие дела остаются за порогом. Андрей первым скинул косуху и пошёл к холодильнику. — Миха, а у нас жрать нечего, — преувеличенно жизнерадостно сообщил он, запихивая в рот огромный кусок сыра. — Как нечего? Я хотел макарошки с… С сыром, — Миша глянул на активно двигающиеся челюсти Андрея и развёл руками. — Ну ё-моё… Значит, будут макароны с чесноком. — Только не это! — воскликнул Андрей и картинно рухнул на пол, хватаясь за живот. — Я сгоняю в магазин. Пиво будешь? — Бери сразу ящик, — кивнул Миха и устало опустился на стул. Вечер прошёл спокойно и мирно. Они поужинали и долго резались в приставку, а потом увалились спать в обнимку. Андрей быстро захрапел, а Миша скреб волосы, что топорщились на затылке, и напряжённо раздумывал. Теперь каждое утро в больнице начиналось с приглушённых криков боли несчастного Макса. Миха первым делом шёл в его палату и увеличивал дозу обезболивающего. Худенький, большеглазый, он улыбался сквозь стёртые слёзы и тяжело вздыхал. — Михаил Юрьевич, а когда мне станет не больно? — Скоро, дружок, скоро, — изо дня в день врал Миша и думал, что каждый человек имеет право на жизнь и на смерть. Однажды на выходе из палаты он поманил за собой мать мальчика, больше похожую на бледную тень, и сказал: — Вы ведь знаете, что ему осталось всего-то несколько месяцев? Они будут наполнены постоянной болью. — Что вы предлагаете? — глаза её расширились от ужаса и надежды. — Можно ускорить процесс. Подумайте. Я зайду завтра в восемь.

***

В свежей зелёной листве громко чирикали воробьи. Солнце, умытое вчерашним дождём, в каждой луже любовалось своим отражением. — Ну чё там Макс? — между прочим спросил Андрей, куривший у крыльца. — Умер. — Уже? Мих… — Андрей затянул Мишу в подбадривающие объятия. — Ну, хоть не мучился. Они пошли по сияющей аллее больничного парка к выходу. — Это я его убил. Миша произнёс это вслух и удивился. Воробьи до сих пор чирикали, а солнечный свет ни на йоту не потускнел. Андрей покачался на пятках и молча потянул Миху к алкомаркету. На лице его не дрогнул ни один мускул, но в голубых глазах Миша успел прочитать застывшее слово «убийца». И с этим надо было жить.