Дорога в

      Когда после концерта в Пушкине у заднего выхода и служебных машин они держатся чуть в стороне, нарочито рядом друг с другом, будто на низком старте, чтобы убежать прочь от ребят и ДК, никто не задает вопросов. Все знают: на Шаста обратный билет не брали. Дима не включает Антона в спор о том, кто поедет на переднем до вокзала, как делал это обычно, хотя очень хочет, чтобы прямо от него и услышать, что тот остается в Питере, а еще лучше, что сразу у Арсения; Сережа не спрашивает у давнего друга, как он собирается провести вечер, потому что в этот раз его ложь точно будет ложью; брови Стаса не лезут на лоб, но только потому, что его здесь нет. Краткое обсуждение концерта, скорее чувственно-эмоциональное, чем содержательное, медленно переходит в умеренно теплое прощание. За рваным диалогом выясняется, что Арс приехал сам и бросил машину во дворе рядом, или, как он сказал, спрятал в том, который больше понравился, и это так на него похоже, что Дима на секунду расслабляется. Арсений жмет всем руки, разворачивается и шагает куда-то в темноту. Они знают, что не ошибаются, но Антон все еще стоит рядом и особенно долго докуривает сигарету. Сережа бросает на Диму слишком очевидный непонимающий взгляд, пока Позов сохраняет невозмутимый вид и разгоняет шутку о том, что так много, как в расписании концертов, Пушкина в их жизни еще не было, даже в 7 классе. Антон роняет смешок и приминает бычок ботинком. Все-таки заключает: «Ладно, пацаны, давайте». Ничего не объясняет. Натягивает кепку посильнее, так, что из черной тени торчит один только нос, деревянно машет напоследок и уходит. Руки в карманах, голова вертится в стороны, выискивая нужный силуэт. Сережа и Дима стоят, еще не решаясь сесть в машину, и с умиротворением смотрят младшему вслед.       — Честно, я прям рад, что все вроде как снова хорошо, — признается Дима. Сережа хочет спросить, а хорошо ли, и пусть мозг еще не может это обработать, внутри он его понимает.       — Я думал, уже все. Уже никогда так не будет больше, — говорит он. Вполне про концерт, про то, что закрытие шоу могло, но не смогло их сломить, что все по-новому, но так по-старому.       — Они так бесили меня этим раньше, знаешь, а теперь я радуюсь, странно, да? — и Дима не оставляет ни шанса понять что-то не так. Сережа смеется. Ну конечно же Дима тоже про них, про то, что после длительного периода взаимоизбеганий и непонятно с чего именно возникшего напряжения и холода все наконец выглядит нормально. Так, как и должно быть.       — Да ну, не. Еще успеешь забеситься. Надеюсь.       — Ты видел, че Арс выложил? — спрашивает Дима, уже усевшись на заднее сидение. Не дожидаясь ответа, он достает телефон.       — Где? В инсте? — Сережа двигается ближе. Дима открывает телеграм и заходит в канал с фотографией на оранжевом фоне. Они смотрят на безобидное селфи друзей в очках, и им бы улыбнуться, а в голове только одна мысль, которую тут же озвучивает Сережа: «А че там в комментах?» И они заходят в комменты. Листают, листают и в ужасе выходят. Недовольно переглядываются.       — Это, блять, какой-то новый уровень, — говорит Дима и поджимает губы. Привычка Арсения скрупулёзно читать все, что пишут ему под постами, и даже разбирать это на статусы вконтакте давно не кажется им забавной.       Но почему-то они все равно выдыхают. Просто рады, что эти двое снова рядом друг с другом. Возможно, даже что-то поняли, приняли, исправили, услышали, но Дима с Сережей вряд ли когда-нибудь об этом узнают наверняка. Может, коротким кивком на обтекаемый вопрос или очередным таким дизертирством. И этого уже будет много.

***

      Они вышли на какую-то малоосвещенную дорогу, по одну сторону можно было различить целую мусорку, а по другую пару окон девятиэтажки.       — Балдеж, — усмехается Антон, — Ты ведь мог бы и на таксе, и машину попросить: че, не подобрали бы, что ли? Один хуй туда из центра и оттуда в центр.       — Я вполне могу сам себя отвозить. Разве что со стоянкой сложновато. Причем сложновато было бы и на таксе, — Арсений делает паузу, но не сдерживается, — и на… М-м, йоркширском терьере.       Антон тихонько улыбается. Понимает: Попов приехал сам, чтобы уехать не в одиночку. Шаст не скажет Арсению, что даже поехав сейчас с парнями он все равно попросил бы подкинуть его на Васильевский. Он уже взрослый мальчик, чтобы чего-то стесняться. Оба уже взрослые мальчики, и потеряли слишком много времени. Взрослые, чтобы делать вещи — да, конечно, но не чтобы их обговаривать. А работать приходится с тем, что есть.       Они находят машину, и примерзший Шаст уверенно плюхается на переднее, оттягивает козырёк от солнца над своей головой и всматривается в маленькое зеркало. Приподнимает кепку, проходится плоской ладонью по волосам, надевает обратно. Удобная прическа, но очень непривычная.       — Такая тут арка прикольная, грех было в нее не заехать, — как бы отвлеченно вкидывает Арсений. Завел машину — прогревает.       — Так мы же не через арку щас зашли, а вон, сбоку откуда-то, — Антону не то чтобы принципиально, но это всегда забавно. Поддерживать в подобного рода закидонах.       — Ну, але, Шаст, мы, может, с одной стороны шли, а заезжать-то я заезжал с другой, — боже, как Антон любит этот объясняющий тон, — Вот, сейчас со двора двинем — посмотришь, — он выжидающе кладет руки на руль и методично постукивает по его поверхности то указательными, то средними пальцами. В это время Антон расслабляется и полностью откидывается на спинку, с довольным удивлением понимая, что ему вполне комфортно. Ему — двухметровому неповоротливому существу, которое летает на самолете с коленями у подбородка. Кресло отодвнинуто в стратосферу, и либо его ждали, либо Арсений в своем этом Питерском мире еще более одинокий, чем хотел бы казаться; а может, и то, и другое. Шаст смотрит на него как-то слишком снисходительно и тут же одергивает себя — Арсу это не нужно.       Попов трогается, и они действительно выезжают через арку, в которой останавливаются.       — Блин, не видно, — Арсений включает фонарик на телефоне и дергается в сторону Антона, — куртку застегни.       И он застегивает. Антон пытается увидеть, что же такого интересного есть у него за окном, но света фар действительно не хватает. Тогда Попов подается вперед, стекло справа опускается, и он светит туда фонариком. Антон видит на стене граффити, и отчетливо различает только большого мультяшного цыпленка с жирными черными контурами, остальное выглядит просто кучей ярких цветов вокруг.       — А, какой! — радостно резюмирует Арсений.       — Ну да, такой, — Антон вкладывает в воодушевление, с которым говорит эти слова, последние силы и, пока свет устремлен в стену, рассматривает Арсения, угадывая трудноразличимые изменения его лица; относительная темнота и увлеченность стрит-артом позволяют задержаться на нем надолго и выдохнуть еще слово, — Красивый.       А потом зачем-то продолжает, чувствуя, что от него чего-то ждут.       — Че, сфоткать тебя? — Антон спрашивает немного растерянно, устало и улыбается в сущности так же. Первое, что пришло в голову.       — Почему сфоткать-то сразу! Смотри, говорю: арка прикольная. Не все надо фоткать — что-то же нужно в моменте проживать, вкушать на полную, не через экран телефона.       Антон улыбается и поднимает брови.       — Кто бы говорил, Арс. Да и ну… Это же про какие-то яркие моменты, тип, живые, важные. А мы тут в каком-то дворе светим фонариком в стену через окошко. Мне вон в ухо задувает.       — А шапки надо нормальные носить зимой, с козырьками по бокам, а не спереди, чтобы ничего никуда не задувало, — окно всё-таки закрывает. Фонарик гаснет, машина выезжает из арки. Антон отвлекается от попыток представить такую шапку и непонятливо оглядывается, затем смотрит на водителя.       — Да лан, Арс, давай сфоткаю, че ты, — он действительно не понимает, зачем ему это граффити, если не сфоткаться. Второй вариант — сфоткать, но с этим Попов бы справился и сам, верно? Арс отрицательно машет головой. Они едут дальше. Готовятся сворачивать на большую дорогу. В такт мыслям начинает тикать поворотник.       — Фотографировать, получается, надо только что-то незначительное? Что-то, что не жалко не проживать? — расслабленно бросает Арсений, не выдерживая и минуты тишины. Тема рискнула иссякнуть, а вопросы еще есть.       — Ну нет, почему… Нужно как-то баланс искать. Например, вот, наш концерт. Ок — это записать сторьку-другую, когда уже сидишь в зале, но еще ничего не началось, видно только надпись на экране — по ней и так понятно, где ты и что ты, то есть, момент зафиксирован, как бы на память отметка сделана, а дальше сиди и смотри, будь добр, наслаждайся шоу. Не надо ничего в процессе подснимать, оно ведь прям перед тобой щас, когда такое будет! Не, ну я не говорю, что мы прям, не знаю, историю пишем, но они же это любят, ценят… Ну, вот, заснял ты, да, хоть сто раз можешь пересмотреть, но тот момент, как ты был там и видел-слышал это все, уже упущен, его уже нет и не было, ты ведь снимал че-то там в это время. Это же тоже долго, телефон в темноте нащупать, разблокировать, камеру открыть — столько времени у себя сам украл. И чтобы что? Чтобы выложить на ютуб в качестве минус три с плюсом и звуком из жопы? Ну-у, не знаю. И кому — ты-то платил свои три тыщи, а они нет. Ну вот чисто персонально — я бы зажлобился.       Арсений выдает бархатное «хе-хе».       — Вообще, кстати, я не уверен в том, что надпись «Импровизация» на фоне есть всегда. Но допустим.       — Ну теперь так тем более нет, — Антон не мог не добавить, чуть ядовито, но уже без прожитой и хоть и не полностью, но проработанной горечи.       — То есть, — продолжает Арс, — обозначить, что какой-то важный ивент был, — это ок. А его сам нужно проживать.       — Вот, да, — подтверждает Антон и шмыгает носом.       — Хорошо. А как понять, что в целом момент не незначительный?       — Ну, блин, раз ты здесь, значит что-то к этому вело. Узнать, что будет концерт ‐ значит, знать, кто мы такие, посмотреть афишу, расписания, найти свой город, найти денюжку, разобраться и купить билет, спланировать все так, чтобы на этот вечер не было дел, потом ждать его тоже прилично. Ну и помимо этого ты банально сам чувствуешь, что тебя это колышет, что тебе это нужно и важно.       — Это да. Но такой ивент легко разобрать, это неинтересно. А вот, положим, сейчас — как бы ты оценил по значительности конкретно этот момент? Ну-у-у, — Арсений очерчивает взглядом широкий круг, — Или по фоткабельности — что можно сфоткать и можно ли, нужно ли?       — Что ты за таксист-то доебистый. Как бы вы оценили поездку по шкале важности?       — Как? — вторит Арсений, не отступает.       Антон задумчиво смотрит на Арсения. Веки выглядят тяжелыми, глаза, конечно, уставшими, но выразительными, наверное, вглядевшись посильнее в голубые радужки можно различить ежесекундно движущиеся в этой голове шестерёнки, ресницы отбрасывают еще более длинные тени вниз. Красиво.       — Сфоткать… Я бы сказал, что не нужно, но… Типо, не знаю. С такими рассуждениями это значит, что либо момент слишком незначительный, чтобы хотеть его запечатлеть, либо наоборот слишком важный, да?       — Кхм, — Арсений забавно нахмурился и интонацией постарался передать особенную непричастность, — может быть.       Сам не понимает, к чему вел и вел ли вообще, но услышанное где-то внутри оценивает положительно.       — Запутал меня, нахуй. Ты сам как думаешь?       Лицо Попова приобретает серьезный вид. Он чуть приподнял подбородок и сильнее уставился вперед.       — Я ехал по навигатору, почти опаздывал. Я пару раз только в Ленобласть на концерт на своей, хотя, казалось бы, сорок минут туда, сорок обратно, да? И до этого тоже так делал — находил двор недалеко и оставлял тачку там. Нет же такого, что это как-то сильно неправильно. После концерта обычно уже темно, нетрудно тихонько добежать, главное запомнить, куда. Один раз просто свернул за жёлтым опелем, он мне показался каким-то дружелюбным, и встал во дворе, где он припарковался. Точнее, она, это была дама. Второй раз не помню, но тоже что-то такое. А сегодня вообще глазу не за что было зацепиться. Все одинаково зимнее. Даже не зимнее — просто серое. Смотрю: арка, вот правда первая попавшаяся, тоже серая, квадратная, ничего такого, раз — и свернул в нее. Ну вот просто захотелось, — Арсений улыбнулся, легко отрывая пальцы от руля, но только на мгновение, — А там внутри вот это. Прикольно же!       — Ну, прикольно, ты — стремный преследователь, — подытоживает Антон, подозревая, что рассуждение идет если и не вникуда, то точно мимо вопроса, — а важность-неважность тут как…       — Ну и подумал, мол, поедем с Антоном, — осекся, сделал короткое «э-э», — если поедем с Антоном — ты уставший, я уставший, все черное вокруг, — то ну круто же будет показать, типа смотри, как необычно: такая скучная арка и такой прикол внутри. Подумал и сфоткал, — Антон сильней некуда откинулся назад и возмущенно выставил руки вперед, как бы говоря, мол, что и требовалось доказать, — Да, вот так же через окно, на память. Получается, чтобы запомнить далееидущий момент, потому что важный? Я же тогда уже подумал о дороге обратно и как будто бессознательно сфоткал как увидел, а не потом. Так что ли? Чтобы не красть время сейчас?       — Именно, Арс. Не потому, что светло было, а чтобы время не красть, — посмеиваясь, соглашается Антон; в голове проносятся варианты: в свой тгк выложить со смешным хэштегом, кинуть Антону в случае, если бы тот с ним не поехал, раз он рассматривал такую возможность… Но Арсовы слова откликаются в сердце приятно, — а вообще, я-то откуда знаю. Это ты все начал. Я эта… Хаотичная жертва потока твоей мысли. Или потребности выудить и препарировать чужую. Тем более в итоге я сказал, что все зависит от того, что чувствуешь сам, а не от фактологии и поиска подсмыслов, а то вообще в какой-то сюрреализм скатились.       — Было такое, — Арсений тоже улыбается.       — Так что ты чувствуешь сам?       Попов собирается с мыслями и тут же в них возмущается. Он тут рисует узоры на запотевших стеклах, а Антон посмотрел на это, достал маркер или, там, замазку и нарисовал поверх хуй. И ведь все равно дело общее по сути, в одну игру играют, причем в Арсову собственную, где его обскакали, не зная правил и супер-приемов.       — Негодование.       Антон смотрит чуть беспокойно, потому что звучало как-то серьезней, чем могло бы, но ловит взглядом подрагивающие в никак не сходящей улыбке губы, поэтому цокает и вздыхает.       — Давай тогда разбираться, по существу. Я внимательно слушаю, что ты говоришь, сам спрашиваю и развиваю мысль… Увидел это граффити и первое, что подумал, это о тебе… Сам завел этот разговор…       — Ну скажи ты словами через рот! — Антон смотрит выпытывающе, почти не моргает, а голова Арса со смешком побежденно опускается вниз. Понимает, что тот уже сказал. Но разве мир рухнет от конкретики? Скорее без нее. Уже рушился.       — Важно.       — Что важно?       — Все важно. Отстань.       А Антон довольный, смотрит на чертыхающегося Попова, что перенес на руль практически весь вес своего тела, и кладет ладонь ему на колено так легко и правильно, что Арсений не сразу замечает, а когда замечает, еще долго играется с мыслью, что она там с самого начала разговора, и постепенно расслабляется, продолжая, однако, упорно держаться за руль обеими руками. Так надежнее и привычнее, так больше контроля. До Питера минут 20, до знакомого двора, наверное, еще столько же.       — Кинь мне, — по-детски просит Антон чуть позже. Может, когда-то абстрактное все-таки станет конкретным, понятное чувственно — словесно оформленным, а в настоящий момент он хочет хотя бы взглянуть на графическую отметку их сотого, если не тысячного первого шага к этому «все-таки». Ему кажется, что сейчас они ближе всего.       — Что кинуть? — слышит в ответ.       — Ты че, придурок, что ли? Фотку, о которой мы полчаса трындели.       Арсений проклинает свое бессознательное сочинительство, но не слишком глубоко.       — Слу-ушай, вопрос не по теме. А как ты относишься к тому, что люди иногда моделируют ситуацию, а не приводят, скажем, реальный пример? — по выражению лица Антона читается, что никак, и после нелепой паузы он поясняет, — Да нет ее. Фотки.       Арсений опасливо смотрит на чужую артикуляцию, потому что в глаза не хочет, и отчетливо видит вырывающееся «п» для последующего взрывного и раскатистого «пха-ха-ха», но «пха-ха-ха» не происходит. Антон сдерживается, поджимает губы и поднимает брови, удивляясь и не удивляясь одновременно. И смешно, и грустно. Он думает о том, каким образом они вообще дошли до того, где находятся сейчас, и как-то интуитивно понимает, что ему остается лишь радоваться этому чуду.       До Питера минут 10, до мягкой кровати с серым покрывалом, индивидуальной стеклянной пепельницы на ветхом, но красивом балконе и пустейшего холодильника еще в два раза дольше. Или еще дольше. Кажется, пробка, но они подождут. Подождут столько, сколько потребуется.