Апельсин со вкусом колы

– Блять. – раздраженно шипит Хабаровск, пытаясь раскрыть обертку от чупа-чупса. Ей-богу, повесить того человека мало, который эту злоебучую карамель додумался паковать в не менее злоебучую упаковку. Шуршащий целлофан вроде бы поддается, но спасительный язычок, на который Лёня возлагал надежды, отрывается в тот же момент, когда Амурский уже готов праздновать победу над упаковкой. Хабаровск взглядом обертку испепеляет. Он эту вонючую конфету сейчас в Японском море потопит. – Дай сюда. – Вова отнимает у него леденец и шуршит целлофаном, не в силах больше наблюдать за замешательством Лёни. – Это же не так сложно, зачем ты теребишь ее настолько разъяренно? – Придурку, который это придумывал, нужно было сейфы разрабатывать, а не обертки. – сердито бурчит Амурский, подпирая голову одной рукой. Владивосток глубоко вздыхает и тонкими пальцами маленький клочок целлофана поддевает, оттягивая его в сторону. Упаковка смиренно поддается, так что он ловким движением снимает ее с леденца со вкусом колы и протягивает Лёне. Амурский небрежно одной рукой его берет и сразу за щеку засовывает, словно на эту самую карамель дуясь. Прикусывает белую пластмассовую палочку от раздражения и корабли напротив изучает без особого интереса. День был теплый, погожий, так что Вова, предательски наплевав на факт того, что в субботу утром поспать можно и подольше, воодушевленно потащил Хабаровск прогуляться по набережной Цесаревича. На что, собственно, Лёня сейчас дулся изо всех сил, напоминая своим видом сердитого нахохленного голубя, которого еще и обдали холодной водой без предупреждения. Чтобы хоть как-то сгладить бесконечный поток бубнежа со стороны Амурского, Владивосток нашарил в кармане куртки пару леденцов, одним великодушно угощая Лёню (или он так его бурчание ласково прекратить пытался), вот только сердитых восклицаний с его стороны меньше не стало – теперь его раздражение было направлено на несчастную упаковку. Благо, что сейчас его ворчание угомонить удалось – ненадолго, может быть, но хоть чуточку в тишине посидеть удастся. Вова довольно вдохнул свежий утренний воздух, который вкупе с апельсиновым леденцом у него во рту сливался во что-то чарующее, мимолетное, солнечное. Он подвинулся чуть ближе к Лёне на деревянном настиле, на который они уселись, и легонько прислонился к его плечу. – Зато вокруг нет никого. – негромко подмечает Владивосток, разглядывая спокойную воду залива. – Потому что все нормальные люди спят. – уже чуть менее сердито отвечает Хабаровск, закидывая ногу на ногу. – Я тебя в пять утра на прогулку по набережной Невельского подниму. – Я тебя не в пять разбудил! – возмущенно восклицает Вова, пихая своим коленом коленку Амурского. – Должок с процентами возвращать надо. – хмыкает Лёня, перекладывая леденец под другую щеку. – Нехрен по выходным поднимать в такую рань. Приморский тяжело вздыхает и роняет голову на широкое плечо Хабаровска – ну какой же он вреднюка, все-таки. Возит ею немного, усиживаясь поудобнее на прохладном дереве, и колени слегка сгинает. Амурский на это не ворчит – была только середина весны, так что нечто теплое в лице Вовы приятно согревало бок, пусть только один. – Дай чупик. – Владивосток протягивает ладонь Лёне в ожидании исполнения своей просьбы, наблюдая за кораблями в тихой гавани. – На кой черт? У тебя свой есть, обойдешься. – отрезает Хабаровск, в знак протеста заталкивая леденец дальше за щеку. – Ну Лёнь. – Вова поднимает на него свои лазурные глаза, ладошку на его колене устраивая. Амурский недовольно взгляд на Владивосток переводит, но, сталкиваясь с ярко-голубыми глазами, что в свете утреннего солнца особо чарующими выглядели, сдается. Вздыхает коротко и одной рукой конфету ему передает. – Всё не съедай. – фыркает Хабаровск, опираясь свободной рукой о настил позади себя. Приморский радостно забирает конфету у Лёни, попутно доставая изо рта свой леденец, и за щеку чупа-чупс со вкусом колы засовывает. У них уже давно не было разделения на "твое" и "мое", а если и было – то условное, чтобы повозмущаться самую малость. Было только одно теплое "наше", начиная от общей на двоих толстовки, заканчивая последним куском пиццы. Хотя насчет последнего можно было и поспорить – Хабаровск зачастую внаглую сжирал последние конфеты из упаковки и допивал остатки общей газировки, так что последняя еда, хоть условно и была "нашей", но часто предательски доедалась Амурским. С послевкусием от апельсинового леденец со вкусом колы заиграл по-новому, так что Володя от легкой цитрусовой кислинки и одновременной сладости колы довольно жмурится. – Спасибо. – Вова в знак благодарности улыбается и возит головой в месте, где шея в плечо переходит, как бы поглаживая. – С колой тоже очень вкусно. – Что ж ты два с таким вкусом не взял, идиотина. – с упреком вздыхает Лёня, и как бы невзначай щекой о макушку Приморского опирается. – С апельсином мне тоже нравится. – Владивосток снова леденцы меняет, и, замиксованным вкусом удовлетворенный, возвращает Хабаровску его законное имущество. – А совмещать разные – еще вкуснее. Амурский против такого умозаключения не протестует – они ведь вдвоем как-то устроили вечер по миксованию этих самых леденцов, запихивая за щеки по нескольку конфет сразу. Так и пришли к тому, что идеальным сочетанием оказались кола с апельсином, ежевика с яблоком и – как ни странно – юдзу с манго. Лёня лениво разглядывает машины, что мчались по дороге Золотого моста (и куда их всех в такую рань всех несет?), и в свои мысли уходит. Вова у него под бочком копошится немного, и, повернув голову направо, восклицает восторженно: – Хабаровск, смотри, смотри! – теребит его за рукав легкой куртки и приподнимается слегка, всем телом в другую сторону поворачиваясь. – Фрегат Паллада опять пришел! Его так давно не... Владивосток прерывается на полуслове, когда его к себе за подбородок одной рукой разворачивают. Лёня накрывает его губы своими, сразу языком карамель выискивая, и облизывает ее легонько, по нёбу и внутренней стороне щеки Вовы проводя. Приморский моментально румянцем заливается и от неожиданности слегка отпрянуть пытается, но Хабаровск его к себе за плечо ближе прижимает, целуя настойчиво. Проводит теплым языком между его губами, собирая сладкую слюнку, и, за подбородок Вову к себе притягивая, мягкими губами на его посильнее надавливает. Отстраняется неспеша, прочувствовав легкую кислинку апельсина, и с ухмылкой на закрасневшегося Приморского смотрит. – С колой все равно вкуснее.