Плак-плак

Максим открывает глаза в темноте. Страшно. Очень страшно, там в далеке кто-то стоит и следит за его сном. Точно. И пока он тут спал. Квартира пуста. Или не пуста. Каждый раз спросонья тяжело понять. Хочется позвать кого нибудь, но темнота давит, не дает это сделать. — Максим- хрипит Томск. Ответа не ждёт не может такого быть. Но… — Мх… Матвей… Опять не спится? — теплая рука ложиться на плечо. Тумов кивает. Иртышского уже выпустили из психушки, однако теперь в психушку грезило попасть Томску. Пока Максим лечился, он почти не спал. Не мог себя простить, все думал о своей вине, закрылся в себе. Сначала было плохо и больно, потом было мимолетное облегчение на несколько дней, а потом стало страшно. Темнота начала давить, свет начал жечь. Спать хотелось постоянно, но заснуть не получалось. Чуть прикрываешь глаза а там тени а посередине… Такой белый и чистый Максим. В смирительной рубашке. И опять этот звук «Ла-ла-ла-ла-ла-а-а-а» Боже, да он чуть сам не свихнулся. Максима выпустили, но это не прошло. Чуть прикрываешь глаза… «Ла-ла-ла-ла-ла-а-а-а» Вскоре стало немного проходить. Спали они только вместе. И ходили пока вместе. Иртышский, увидев такое состояние Томска, просто не мог его оставить, а Матвею не хотелось одному. Первое время Тумов каждый раз по ночам дрожал и просыпался каждые пять минут. Потом стало лучше. Постепенно все вернулось в свое русло. Но иногда… — Матвей… Все хорошо… Там никого нет. — слова идут неохотно, открывать глаза Иртышскому неохота. Он аккуратно кладет руку на плечо Томину, тот в ответ тихонько вздрагивает. Потом еще раз. Максим нехотя открывает глаза. В тусклом свете сразу видно как поблескивают глаза Томска. Большего всего в жизни Максим не любил его слезы. Его слезы будто без ножа тебя разделывают. Матвей Тумов — сильный человек, при желании он мог всю Сибирь в руках держать, никто бы слова не сказал. Если он плачет… Значит случлось что-то непоправимое. И пусть Иртышский знал, что он просто боится, каждый раз чувствовал какую-то безысходность. Максим вздохнул и положил другую руку на щеку Матвея, тот всхлипнул, уже не особо скрываясь. — Все хорошо. Я же тут… — Омск говорит тихо, чуть гладить щеку Тумова, пытаетсчюя успокоить. — Из-за меня… Ты там был… Я… Виноват… — кое-как проговорил он в ответ. — Нет же… Не из-за тебя. И все это в прошлом… Понимаешь? — На эти слова Матвей кивает… Губы его немного шевелятся, но Омск и так знаеи, что сейчас услышит и просто прижимает палец к его рту. — Все хорошо… Все в прошлом. Если тебе так нужно… Я прощаю тебя… Лучше? — это немного неловко каждый раз получается. Ну кто вообще говорит " я тебя простил» или что-то подобное? А вот Матвей хотел это слышать и снова еле заметно кивнул на слова Иртышского. — А ты… — Да, я тебя люблю… Очень люблю… Все равно люблю. И буду любить — Максим снова перебивает Тумова. — А я тебя… — шепчет в ответ он и тихонько вздыхает. — Давай, ты закроешь глаза и попробуешь уснуть? — Омск кладет руку на мягкие чуть запутанные волосы Матвея. Он послушно кивает и прикрывает глаза, в ответ Максим тихонько поглаживает его по голове. Это успокаивает. Темнота больше не пугает… А если что, какая разница, если он будет в этой темноте вместе с Максимом? Никакой. Дыхание выравнивается. Через несколько минут Тумов чувствует как усталость берет верх и мысли становятся вязкими и тёплыми, как мед, а вскоре начинают исчезать. Последнее, что он запомнит перед тем как окончательно уснуть, будет незаметный, совсем лёгкий поцелуй и тихий голос Максима желающий спокойной ночи.