Про них

***

У Рыжего чертовски странно пахнет от макушки. Ароматом грейпфрута и черного перца на серой амброво-древесной основе. Он повседневный и простой, как джинсы. Как говорится, на черную икру не претендуем, но на хлеб, помидоры, перец и оливковое масло денег хватает всегда. Не заставляет думать о покупке "Могу ли я его себе позволить?". В нем нет особой пышности или торжественности, праздничности, зачастую присущей запахам подобного рода. Здесь – лишь небрежность и чистота, здоровый румянец смуглой кожи, горячая юная кровь и знойность. Та самая перчинка, которая при первом вдохе забивается в ноздри и заставляет прокашливаться. Аромат цветочный и пряный, цитрусовый и древесный. –Блять, опять меня нюхаешь?– Хриплым стоном по венам-проводам и застрявшей пластинкой в граммофоне по полустёртой детской мечте. Новым ударам по раскрошившимся в бетонную пыль ребрам. Забытое ощущение. –Ты свою башку тупую разбил– Вновь прижавшись носом к шее, проводя от оголенных лопаток к началу роста рыжих волос. Стоя в лифте, вдыхая знакомый терпко-горький аромат, бьющий наркотическим трипом в голову. Рыжий – у задней стены, поручней, разглядывает новую ссадину в потускневшее зеркало. Тянь – ровно за ним, запирает в капкан из рук. –Пизди больше– Шумно вдохнуть, забивая воздух в клетку ребер, затем на четыре счета выдохнуть. Закрыть глаза и обвести подушечкой большого пальца собственную скулу, окунувшись в полутьму скрипящего лифта. В нем, зеленом и обклеенном объявлениями, горит лишь одна из трех ламп. –Сам посмотри– Поддавшись головой вперед, опускаясь к самому уху. Шепотом сбивая с толку и задевая обкусанными-окровавленными губами серьгу-кольцо. Тянь пальцами надавливает на края раны на затылке. И Рыжий противно шипит от боли. Но рук не убирает. –Твоя вина– Цедит Мо, сжимая и разжимая пальцы на шатком, тронутом ржавчиной поручне. Железяка, заменяющая лифт в его доме, едет мучительно медленно, с треском и скрипом. Секунды растягиваются в часы, пока Хэ дышит им. Дышит тем, с кем не так давно стоял по разные стороны. А теперь они оба – на одной. Где не гибнут. –Я предлагал свалить сразу– –Проще было драться– Тянь с явной неохотой отстраняется, когда слышится звук с трудом разъезжающихся дверей. Его манера жить бесила Рыжего без перерывов на обед и сон. В выборе "бей или беги" он всегда выбирал первое, не зависимо от обстоятельств. И поэтому в этом дрянном, прокуренном и пропахшем спиртом подъезде, они вдвоем стояли достаточно часто. Рыжий роется в карманах, тихо матерится. Свежие ранки на ладонях царапаются о края грубой ткани, когда он выуживает ключи. И пару раз прокручивает их в замке, надавливая локтем на дверь. В этот раз им обоим досталось прилично, и он не понимает, благодаря чему они еще вообще стоят на ногах. Они откровенно не признают друг друга. Но вот открытия, совершенные вместе, – вполне. И первое из них: для взаимопонимания слова им не нужны. Слишком сложно, слишком не до этого, когда еле стоишь на своих двоих и без обсуждений выбираешь ту квартиру, до которой добраться быстрее и проще. Разговоры – лишнее. Одного взгляда хватает. Они понимают: подобное – не про всех. Это вовсе не сложно. Признать, что подобное – про них, вот задача труднее. Зайти в квартиру – ввалится двуглавым, многоногим и многоруким существом. Кто сейчас поддерживает кого под локоть и чей кроссовок спихивает своей пяткой – абсолютно наплевать. Переведя дух в коридоре, взглянуть на содержимое внутренностей. В первой комнате – потрепанный диван с одним подлокотником, в следующей – сносная кровать. Кровать шире, а диван ближе. Выбор очевиден. Сделав робкие три шага, упасть на его пружинящую поверхность, наконец победоносно выдохнув. Сил идти в душ, зализывать раны, да просто тупо вставать, – ни у одного нет. Под чьей ногой чье бедро, где чья рука, чьи волосы кому лезут в лицо – кристаллическое безразличие. На диване полнейший хаос и бардак двух тел. Тянь в порыве отчаяния тянется к пледу, Рыжий подталкивает его со спины и тот отвечает громкой молчаливой благодарностью. Превратится во что-то двухголовое, единое, теплое и безопасное легко. Настолько, что иногда страшно. Усталость сближает. Она – доступный инструмент для других открытий. Только измотанные и уставшие они могут переползать от стенки к стенке в обнимку и жаться друг к другу в лифте. Тянь греет не хуже печки. Неравномерное дыхание Рыжего успокаивает лучше медитаций и легкой струнной музыки. Его оголенность, лишенная масок, стен и грамотной озлобленности на весь мир, – настоящая красота. Заехавшая случайно по колену пятка – безобразие и позор. Шань приоткрывает глаза и извиняется оглушительной тишиной. Теперь их травмы с обоюдного согласия. Они засыпают так, без единого движения, не в первый раз. Сохраняя хрупкий баланс двух тел, но позволяя конечностям неметь и растекаться по дивану. Чтобы не свалится с него, Мо приходится положить голову на чужое плечо, а Тяню – поджать ноги. В головах не единой лишней мысли, слишком странно сейчас для этого. Даже спустя пару часов крепкого, дозволенного сна, ничего не возвращается назад. Они лежат неподвижно, в тишине, сотканной и гудков автомобилей, скрипов кровати за стеной и едва различимой музыки откуда-то снизу. Хэ умиротворенно проводит длинными пальцами по волосам. Хмурить брови и оголять зубы. Курить одни и те же "Винстон, синие". Играть на компе с настройками языков, которые ещё не выучил, но когда-нибудь обязательно. Резкий голос и узкие зрачки. Россыпь веснушек на носу. Всё это – про Рыжего. Всё это – Рыжий. Тянь может учуять это в его запахе грейпфрута и черного перца только сейчас. Когда левая рука затекла под весом чужого тела, глаз заплывает от удара, завтра появится фингал, бок чешется от колючей ткани пледа. Картонно улыбаться и скидывать челку на глаза. Старые пластинки и потрепанный граммофон, потому что так лучше чувствуешь звук. Любовь к узеньким улочкам и торговым кварталам в сочетании с люксовыми шмотками. Тонкие пальцы и разноцветные зажигалки. Это – про Тяня. Это – Тянь. Рыжий складывает его образ хаотично, словно нанося разными кистями мазки на один холст и получая вихрь цветом. Единая картина из него – только под определенным углом. Как сейчас, едва приподняв голову и осматривая его сосредоточенное, тронутое оттиском печали во сне, лицо. Хвататься за руки и дергать за края одежды. Ярость и блядская сублимация, то ли выебать, то ли убить, а может и вовсе – полюбить. Одни рубашки на двоих и обязательно оставленный в шкафчике сэндвич или стаканчик кофе. Незримое электричество в жестах и умопомрачительные взгляды. Драки в подворотнях и пластыри с подписями. Поцелуи. Это – про них. Это – они. Лишенные всяких норм и правил, близкие и удаленные одновременно, такие похожие и такие разные. Как Инь и Янь, только черное и рыжее. Контрастное, беспокойное, хаотичное. С мягкой жестокостью и погибшим счастьем. Оксюморон в примере человеческих отношений. Лежать в спокойствии осталось недолго. Это чувствуется сразу всеми конечностями, которые вдруг начинают болеть и остро напоминать о недавних физических подвигах. Рыжий начинает шевелиться, пытаясь лечь удобнее. Тянь ворчит, что чужие волосы залезли в рот. Они вновь толкаются и пихаются, собачатся. Шань въезжает ему ладонью под ребра, пытаясь спихнуть с дивана. Хэ кусает в отместку за плечо, оставляя на россыпи веснушек красный оттиск зубов. Первым в душ по праву обладателя квартиры отправляется Шань. Аптечка разорена, лекарства и остатки бинтов – в полнейшем беспорядке на диване. Перевязки, сделанные Тянем разваливаются, а пластыри, наклеенные Рыжим – отлипают. Едва поделенная на двоих одежда, с этим всегда тяжко, поставленная стирка и запах подгорелых тостов. Одна кружка с отколотым бортиком на двоих. Завтрак. Гармония.