Форма проявления

***

Все карты сброшены. Всё. Хуже этого одностороннего шоудауна уже не будет. Приглушённый свет затекает в остекленевшие зрачки медовой патокой, Йоичи кое-как забивает лёгкие прохладным воздухом. В нём — свежесть и лёгкий аромат цветов, но, вопреки первоначальным расчётам создателей — дизайнеров, архитекторов, может быть психологов, чёрт знает, кто ещё приложил руку к строительству этой махины, — ненавязчивые пшики из диспенсеров совершенно не успокаивают. Исаги не нагнетает и не обвиняет никого, просто нашпигованную раскалённым свинцом черепушку действительно уже не выйдет откатить назад, а выхваченные из неё слова не вернуть на место. И да. Только психи могут сохранять душевное равновесие в подобной ситуации. Только психи и Михаэль, чтоб ему пусто было, Кайзер. Под каким углом ни глянь, он по всем характеристикам выявляет в себе отдельный подвид Homo Sapiens. Он — поразительно успешный продукт эволюции, идеальное сочетание генетических алгоритмов, отдельная раса с самобытной культурой поведения и уникальным типом мышления, заточенным на достижение первоклассных показателей на поле. Проще говоря, Кайзер — феноменальное явление в молодежном футболе. Такой от скромности коньки не двинет и за словом в карман не полезет. Угловатые плечи Исаги незаметно вздымаются вверх и прикрывают шею, пряча сонную артерию от его острых зубов ради перестраховки: старые кровоподтёки ещё не сошли — только пожелтели, — а новые будет проблематично спрятать за резкими движениями и высокими воротниками. Произойди это в школе, среди ничем не выделяющихся сверстников, завидующих чьей-то личной жизни, Йоичи не стал бы слишком сильно стесняться и нервничать. Но здесь реально лучше никого не провоцировать. Хватило той ситуации в душевой, когда Несс случайно мазанул взглядом по багровым пятнам под кадыком и внезапно разозлился, а Кайзер недвусмысленно оттащил его в дальний угол, впечатал ладонь в лицо и приказал заткнуться. Зачем? Исаги на все неудобные вопросы только невинно разведёт руками. Кайзера с его периодической добродетелью вообще не поймёшь — порой он ведёт себя так внимательно и заботливо, будто его взаправду могут тревожить такие мелочи, но чаще… Чаще он доказывает своё иерархическое превосходство в любой подходящий момент. Пускай и не совсем подходящими для этого методами — Йоичи не очень-то против выбранного ими пути. К его шее волной поднимается жар, мягкий ковролин под задницей превращается в тупые шипы, главным источником которых становится Михаэль, сидящий напротив. Исаги выпрямляет осунувшуюся спину, складывает ноги крест-накрест, и мысленно перечёркивает себя за обличение своих же секретов. Кайзер замечает его движение и наконец-то хмыкает. — …Нет, погоди, ты сейчас был серьёзен? Абсолютно серьзёзен? На лоб давит его выжидающий взгляд. Лезет под кожу живучими корнями и сорными стеблями, которые Йоичи задолбался методично выдёргивать, дроча на его худые крепкие бёдра в пустующей душевой. Пальцы дёргаются и мокнут, собирая ткань шорт в небольшие пучки. По-хорошему надо бы уйти, чтобы выдернуть или состричь, но Исаги крутит из них тугие жгуты — которыми, будь они длиннее, с радостью перетянул себе шею — и мысленно пересчитывает количество полосок на резинках чужих гетр. Первая. Вторая. Всё. Кадык медленно поднимается к челюсти. Йоичи рад, что Кайзер не догадывается о том, что он всеми правдами и неправдами тянет время. Фокус внимания переключается на составные экраны, сплошь заслонившие собой стены и потолок. Пожалуй, комната отдыха в этом крыле на удивление достоверно воссоздаёт пейзаж утреннего поля. Йоичи смотрит на то, как среди высокой травы блестит паутина, как в оврагах горят буйным цветом бутоны маков, а на горизонте постепенно ширится рассветная лента. Слышит, что из спрятанных в обшивку колонок поют птицы и жужжат пчёлы, и молится на каждый их напев, потому что в паузе между слишком отчётливо раздаётся ровное дыхание Кайзера. Что удивительно, он не торопит с ответом. Не дёргает за ниточки приставаниями и даже не пытается слащаво-ядовито шутить, но Йоичи достаточно того, что он просто сидит рядом. Того, что до него можно дотянуться, не сдвигаясь с места. Того, что они вдвоём вновь находятся в помещении, где нет камер. Того, что взрощенная маскировочная гордость не позволит отсюда выйти, не закончив начатое. Ладони трутся о колени, завёрнутые под эластичную форму для тренировок. Йоичи жмурится. Злобно закусывает губу. И наконец кивает — речевой аппарат напрочь отказывается говорить «Да». — Oh mein Gott, тебе правда так сложно было сказать об этом?.. — поцокав языком, тут же реагирует Кайзер. Йоичи пугает его интонация. В ней что-то есть. Что-то такое, что должно кидать на шею удавку, но почему-то перед «должно» чувствуется твёрдое «не». Зрачки незаметно сдвигаются влево, прокатываются вниз по кромке оврага. В поле зрения попадают колени Кайзера со сложенными на них предплечьями. Взгляд цепляется за прозрачные волоски, приподнятые мурашками по снежной коже. Тепло в животе появляется из ниоткуда, Исаги ёрзает, выгибая бёдра до предела, но решается поднять глаза немного выше. Пробегается по тонкой верхней губе, по такой же тонкой переносице, после чего натыкается на чужие радужки. Такие холодные, но мягкие, будто подтаявшее мороженое. Сердце шмякается от рёбра. Уши, получается, обмораживает, а не обдаёт жаром. Ощущения слишком схожи, чтобы увидеть четкую разницу, и Йоичи испуганно вздрагивает — чувствует же. Пальцы смущённо хватаются за чёлку, губы выпускают наружу защитный оскал. — Да, блять, да, я же сказал уже, что ещё? Кайзер моргает пару раз и взрывается смехом. Исаги вскипает, словно забытый на плите чайник, едва сдерживаясь от того, чтобы не избить воздух кулаком. Михаэль Кайзер — редкостный мудень. И курва. И шайсе. И вообще! Йоичи пыхает носом и отворачивается. Так-то виноват. В смысле, он сам виноват — именно ему стоило держать язык за зубами как можно дольше. Желательно аж до закрытия Блю Лока. До возвращения домой, к родителям и своей собственной комнате, в которую не сунется ни одна наглая немецкая морда — Исаги же не настолько наивный дурак, чтобы давать ей свой адрес или ссылку на Лайн. Кажется, лишь при таком рациональном развитии событий он бы не стушевался и не залился предательской краской из-за того, что Кайзер над ним откровенно ржёт. Йоичи слишком много думает о нём. О них, вернее, о их схожестях и различиях — у обоих одинаковая униформа, желудок набит одной и той же едой, и даже в ямочке за ухом после душа пахнет одинаково, но Михаэль всё равно умудряется оставаться уникальным. Непревзойденным. Таким, как и в первую встречу, когда Исаги возненавидел его белейшей завистью и восхитился им от чистого сердца. Потому что Кайзер — и только Кайзер, никто больше, научный интерес Йоичи к окружающим играет с ним злую шутку — умело компанует сценический имидж с кристально чистой правдой. То есть, он может говорить совершенно противоречивые вещи, но искренне смеяться. Смеяться несдержанно, по-настоящему, вкладывая в свой голос всё, что успевает собраться на подкорке. Исаги слишком точно читает это в нём. Слишком хорошо распознаёт и перенимает на себя. Когда они пересекаются взглядами, баррикадируются железными дверьми, потными стёклами и железобетонными стенами, чтобы устроить свою ритуальную грызню в отдалении от всех, в самодовольном голосе Кайзера ощущается подчёркнутое высокомерие, но в смехе — оборонительная угроза, свербящая досада и звенящая тоска. Когда он видит чью-то неудачу и щурит свои хитрые глаза перед тем, как выпустить скрытые в них клинки остриями наружу, его слова звучат утешением, а звонкий, смертоносный смех прячется в мраморной ладони, добираясь до слуха Йоичи циничной, трагикомичной мелодией. А когда ему действительно весело и радостно, когда ему ничего не нужно, кроме себя и своей эгоистичной дурости, которую приходится прятать от журналистов, он опирается ладонями об пол, лихо запрокидывает голову назад, и хохочет. Вот так вот просто с его королевских плеч валится многотонный груз, а шелка́ и короны самостоятельно убираются в долгий ящик, ведь их хозяин очень занят — их хозяин вытирает слезинки в уголках глаз и дует порозовевшие от смеха щёки. Исаги не замечает, что смотрит снова. Не смотрит, вернее, а таращится на это мракобесие. Таращится с физиономией каменного истукана, но чувствует, что в его груди слишком часто и живо бьётся. И это несмотря на то, что тренировка в зале будет после полудня. Смех потихоньку сходит на нет — Кайзер возвращается в прежнее состояние. Предплечья складываются на коленях, блестящие лисьи глаза оглядывают Исаги с головы до ног, заставляя побагроветь пуще прежнего. Михаэль вытягивает губы трубочкой. Шумно выдыхает. — Сейчас, подожди, дай в себя приду, — говорит он, вскидывая палец вверх. Йоичи послушно ждёт, но не может не скривить губой. Потому что указательный палец. Тот самый указательный палец. Чужие глаза безошибочно перехватывают направление его взгляда, Михаэль непонимающе выгибает бровь, осматривает свою руку на предмет наличия чего-то нелицеприятного, затем косится на Исаги с немым вопросом. Ответа он, естественно, не получает, поэтому снова глядит на подозрительную руку. И опять на Исаги. — Ах, вот в чём дело. Вторая бровь следует примеру первой, а сам Кайзер — будто в замедленной съёмке — вытягивает ноги по полу, сгибается в позвоночнике и замирает в невербальном диалоге с пальцем на пару невыносимо долгих мгновений. Исаги невольно фыркает — у него даже кривляться получается на ура. Сюда бы стрёкот сверчков для большего антуража, но пение птиц тоже ничего. Первой сотрясается грудная клетка. Следом за ней приподнимаются уголки рта. Последними надуваются мраморные щёки. Йоичи хранит внешнее спокойствие, лихорадочно придумывая, куда себя засунуть от грядущего позора, но стены всего четыре, одеял тут нет, до выхода целых пять метров, а Кайзер уже утробно прыскает и опять взрывается смехом. Его ладони шлёпают по бёдрам, реалистичные природные шумы заглушаются напрочь. Михаэль с имперской жадностью давится своими эндорфинами, Исаги же еле-еле находит грань равновесия в цифровых кустах, но его напряжённые желваки и методичные постукивания ногтей по полу палят всё. Абсолютно всё. Прямо с похолодевшими потрохами и бурлящей кровью. Михаэль красивый, когда всегда, Михаэль тот, на кого надо равняться, а не тот, кого надо хотеть, но в мыслях Йоичи, падающего лопатками в мягкость пола, творится несусветный бардак, поскольку «всегда» упрямо стыкуется с «хотеть». Затылок пристраивается на коротком ворсе, пазл в черепной коробке кажется как никогда цельным — точно безоблачное небо над ней, — а Исаги понимает, что он явно не рассчитывал настолько нелепо терять контроль над одним из объектов изучения. Вчера перед отбоем уж точно. С утра за завтраком тоже. И вовсе он не собирался звать его сюда. Не планировал разевать рот, чтобы вывалить подчистую всю свою подноготную. Веки закрываются, ладони ложатся на них плотной шторой, Йоичи жмурится, давит и трёт глазные яблоки руками, созерцая то ли пляшущие звездопады под ресницами, то ли упоротые северные сияния на сетчатке. Да, он не рассчитывал, не собирался и не планировал — он тупо не по-ду-мал. Не подумал, что Михаэль с такими знаниями почувствует свою власть, а следом за её обретением догадается, какая причина побуждала Исаги мимикрировать в ублюдка на поле и рядом с ним. Да, вопреки необходимости какого-никакого сотрудничества. Исаги в принципе не заметил, как вообще сдал позиции и, забив на оценку возможных рисков, взял и шагнул в лапы к зверю. Заглянул в пасть, и такой «Ау». Ау. Ау-у-у. Ау-у-уч. Смех резко стихает, переходя в свистящие вздохи, и Йоичи в момент настораживается, против воли приподнимая голову. Шея хрустит от неудобной позы, пока он высматривает чужие бутсы, воткнутые шипами вниз. Во рту резко пересыхает, слюна под языком густеет, но к кулеру в углу комнаты идти не хочется. Хочется заглядываться на длинные ноги Кайзера, на его стройные бёдра, виднеющиеся в разрезе шорт, и давиться большущими комками в глотке, один из которых очень напоминает сердце. Похоже, Исаги чуть-чуть подташнивает. Пальцы вновь цепляются за кромку шорт, заранее спасая его от потери связи с внешним миром. И над потерей опоры тоже — создаётся впечатление, словно земля вот-вот расколется на части, разорвёт Йоичи по частям и отправит догорать прямиком в геенну огненную. Жарко же, пиздец. И стрёмно тоже. — Успокойся, пожалуйста. Смотрю на тебя, и сердце разрывается, — неожиданно добродушно заговаривает Михаэль. Исаги краем глаза замечает, что в его изящной руке появляется пульт. Потолок радикально сменяет цветовой спектр. Звёзды. Вечерний город. Море, судя по звуку волн. Приглушённый свет плавно переливается из одного оттенка в другой, по стенам на периферии вырастают широкие стволы деревьев, а палец на кпопке переключения замирает. Кайзер хмыкает. — Нормально? Размеренный шум листвы проникает под кожу, фантомный запах скошенной травы дурманит отвыкшую от него голову. Болезненная тошнота нежданно отступает, Йоичи слабо мотает головой по полу, выражая согласие. Ещё бы член из-за волнения не обмякал, когда он слишком долго пялится на Михаэля, тогда бы точно нормально было. — Так, а теперь о главном, — хлопает в ладоши последний. Исаги аккуратно поднимает на него глаза, стараясь забыть о том, где они находятся и что их связывает. Кайзер елейно щурится, ныряя подбородком в предплечья. — Выходит, когда тебе пытаются вставить палки в колёса, ты специально прикидываешься идиотом, — рассуждает он, пристально глядя на Йоичи и заглушая часть своего голоса руками: — Наблюдаешь, копируешь… Siehst du ihrer Fähigkeiten ab?? Поглощаешь их? Михаэль на пару мгновений приходит в движение, изображая капкан своими кистями. — Так? — спрашивает. Ладонь тянется почесать затылок. Исаги закладывает сразу обе за голову, загоняет волосы под ногти и неловко усмехается в свежую зелень по краям потолка. — Что-то вроде того? Крайне высокая адаптивность к чужим стилям игры, как я и сказал. А теперь ещё и метавидение, как у тебя. Кайзер хрустит затёкшими суставами, молча придвигаясь чуть ближе. Мыски его бутс глухо шаркают, утыкаются в ковролин около плеча. Йоичи ведёт вдоль них взглядом, внимательно палит выше — на розовые локти, острые плечи, длинную, сильную шею. Наблюдает за Кайзером с замиранием сердца. Копирует его задумчивость, борясь с тянущим чувством между ног. Только вот адаптироваться к такому непростительно-близкому контакту никак не может. Кайзер слишком красивый, неописуемо красивый, с такого картины писать можно и вместо скульптур на выставках ставить, а вы говорите привыкнуть. Вы в своём уме вообще? Его точёные скулы отливают аристократической бледностью, над прикрытым верхним веком — дикий вьюнок из синеватых капилляров. Исаги думает, что это — судя по фотографиям в интернете и иностранным фильмам — достаточно шаблонное явление для парней с севера, но между ними всеми и Кайзером есть одно важное отличие. На «парней с севера» ему преимущественно похуй в плане чувств. Максимум — дружеские. А Кайзер это Кайзер, и не рассматривать его складное лицо просто-напросто нереально. Особенно в такой удачный момент. Когда он поглощён мыслями о сказанном, когда он не глядит в ответ в попытке прорвать линии обороны, когда он весь в себе, в своём вымышленном королевстве, за которое упрямо держится мёртвой хваткой, никак не уступая престол. У Исаги тоже хватка. На сердце. Примерно такая же по силе, как мёртвая, но наоборот. А выше — в нещадно деградирующем мозгу, —доисторические танцы с бубном вокруг собственных чувств. Ещё цветочек дайте сюда какой-нибудь, чтобы проверить, не зря ли эти шаманы советуются с тотемом. Йоичи опускает взгляд к своим бёдрам, шорты на которых весьма вовремя и к месту сложились в топорные складки. Немного хмурится. Член же можно назвать тотемом? Форма вроде и там, и там фалическая. — …Warum wundert es mich nicht, а, Йоичи? — встряхивает чёлкой Кайзер. — По-японски можно? — рефлекторно подогнув колени, по привычке наезжает тот. Михаэль поднимает глаза к потолку. Прижимает пальцы к узкой нижней губе. Стучит по ней ногтями. — Bedeutet das, dass du beschlossen hast, mich auch zu verschlingen… Нельзя так нельзя, что за приколы то? — Что ты заладил-то? — непонимающе вскидывается Йоичи, приподнимаясь на локте. Холодные глаза всматриваются в его сконфуженное лицо. На нём — спокойствие. Полное спокойствие. И непоколебимая уверенность в том, чего Исаги в силу своих сложностей с лингвистикой не понимает. Зато он — вне генетических особенностей, пластов культур и языковых барьеров — понимает, что у Кайзера чуть рыжеватые ресницы и поразительно громадные зрачки. Опять. Каждый раз такие завораживающие, что приходится рдеть, захлопывать отвисающую челюсть и шмякнуться затылком об что-нибудь. Сейчас вот об пол. — Сказал бы сразу, что секретничаешь. Михаэль обхватывает подбородок пальцами. — У меня для тебя есть предложение, — неясно объясняется он, прежде чем затихнуть снова. Йоичи нет смысла отвечать — только отвлекать будет. И Кайзера от его формулировок, и себя тоже — он же опять наглейшим образом пялится, пока есть возможность. Ведёт глазами по крупным икрам, засматривается на стройные бёдра, мнет тонкую ткань шорт пальцами и перебирает по краю. Взгляд доходит до синеватых жил на ладонях, и Исаги натягивает полиэстер на лоснящиеся от пота подушечки, немного переживая насчёт того, что яйца слишком сладко тянет. Если говорить прямо, то он опасается спалиться на том, что любуется. Самое рискованное — смотреть на лицо. Но Исаги смотрит. Острый нос Михаэля горделиво приподнят и направлен в цифровое изображение леса, будто он — породистая гончая, напавшая на след крупной добычи. В топях его ледяных радужек отражаются и тут же замерзают цветущие поляны, опадают пышные кроны и гибнут водопады. Роза, вбитая под кожу на шее, обрастает инеем, готовясь жалить шипами всех непокорных, а Йоичи — самый вертлявый и удачливый из них — покрывается слоем колючих мурашек от загривка до бёдер. Это всё кондиционеры, наверное. Ну точно не Кайзер, который в первый же разговор ляпнул ему своё подхалимское и любвеобильное «А ты мне нравишься» и засел в голове морозным январским небом. Вот точно не Кайзер. Не пытайтесь переубеждать. Йоичи пока что не хочет признаваться вслух, но его внутренний голос частенько твердит — чем больше времени они с Михаэлем проводят вместе, тем сильнее ему нравится этот жалящий, высокомерный холод. — Эй. Guten Morgen? За мутным рядом мыслей Йоичи не сразу понимает, что перед носом машут рукой. Сердце вздрагивает, начиная летать по грудине мячиком для пинг-понга, а Кайзер, поймав взгляд Исаги на себе, тут же расплывается в этой благородной улыбке. — Wir müssen eine Koalition bilden, — вставая в полный рост, почти торжественно произносит он. — Предлагаю перемирие, чтобы разгромить всех и основать свою империю. Подъем, Йоичи. Едва договорив, Михаэль протягивает руку и нетерпеливо встряхивает длинными пальцами. — Ну? Сердце пропускает удар. Йоичи моргает, на автомате притворяясь тупым. — А? Что? Кайзер легко пинает в бок, склоняясь ниже. Длинные пряди скатываются с плеча, как дорогой меховой воротник. В лисьих глазах пляшут ледяные огоньки. — Дай руку, говорю. Вместе надерём всем задницы. Третий раз повторять не буду. Исаги сглатывает — верить своим ушам кажется дурацкой идеей, — но чужие руки уже подхватывают его под подмышки и ставят на пол, будто тряпичную куклу или свалившегося в канаву пьяницу. Михаэль бубнит какую-то польско-немецкую матерщину, с нарочитой брезгливостью отряхивая плечи Йоичи. Его пальцы осязаются недопустимо хорошо — особенно около ключиц и основания шеи, и пофиг на форму, — к шее и паху приливает кровь, а бёдра обсыпает мурашками, будто блядским инеем. Чертов Кайзер не из Швеции, но притащил с собой скандинавскую зиму. Исаги уворачивается от его руки и заводит ногу назад, чтобы отойти подальше, но на затылок тут же давят, вынуждая либо замереть на месте, либо податься навстречу. — Согласен? — вопрошает Кайзер, упираясь лбом в лоб Йоичи. Последний хмурится, ловя чужие выдохи краем щеки. Ноздри щекочет расслабляющим холодом и свежестью — Кайзер пахнет заморозками и каменными коридорами в его личном замке. Исаги затягивается им до упора, пока в лёгких не остаётся свободного места. Голова слегка кружится, когда он выдыхает всё обратно. — Да, — говорит. Кайзер задиристо скалится. — Тогда закрепим наш договор рукопожатием, красавчик? За ухом призывно чешут, член паскудно упирается в бельё, зрачки опускаются чуть ниже чужого носа. Йоичи мнётся, но всё-таки сглатывает, наплевав на шум. Губы у Михаэля еле тёплые, но мягкие, будто он за ними специально ухаживает. Увлажняет там. Мажет чем-то. Язык порывисто цепляется за зубы и облизывает десну. Грызни не хочется, а вот увлажнить… — Нет, не пойдёт, — выдыхает Исаги, решительно поднимая глаза к чужим. Михаэль глядит в упор, перебирая прядь за прядью, и лёд в его радужках немного темнеет, мешаясь с океаном. — А как тогда? — спрашивает он шёпотом, наглаживая жёсткий волос. Йоичи жмурится и наугад подаётся вперёд, показывая Кайзеру, как. Тепло. На щеках слишком тепло. На левой, правда, чуть холоднее. Теперь и на правой. И во рту чуть мокреет. Хочется ещё. Исаги вытягивает шею, раскрывает губы шире и цепляется за чужие плечи украденной мёртвой хваткой. Кажется, корону больше воровать не нужно.