Сашка и...

Больше всего на свете Сашка любит две вещи — мороженое и приключения. И если первое папа покупает ей регулярно, то второе частенько становится для него причиной удручений. Он так и говорит: — Сплошные удручения с тобой, Александра Львовна! Вот скажи на милость, за каким Кракеном ты полезла в самую большую лужу Называевска? У нас ведь всё ещё имеется ванна, и горячую воду в этом году отключат только в августе! Поверь мне, дома водные процедуры принимать гораздо приятнее! И, что немаловажно, гигиеничнее! Сашка вздыхает. Потом начинает объяснять терпеливо, что лужа та — и не лужа ни разу, а вовсе даже бескрайний океан, а здоровенный железный стол, который старшие мальчишки приволокли из заброшенного цеха бывшего завода неподалёку и поставили ровно в самую её, лужи, середину — самый натуральный пиратский корабль, который она, капитан Синица, вела навстречу невероятным подвигам и бесшабашным морским сражениям! А что на мостике не удержалась и в воду свалилась — так то шторм был, с каждым случиться может! Вообще-то папа сам тот ещё авантюрист, так мама говорила. И он даже иногда не прочь поучаствовать в Сашкиных проделках, если они не относятся к общественно опасным деяниям. Но сегодня почему-то её флотоводческого восторга не разделяет. Ворчит, что он, дескать, не ротвейлер, не может каждую неделю новые джинсы покупать взамен безнадёжно перепачканных в мазуте. Сашка представляет всегда солидного и очень уважаемого в городе доктора Синицына вышагивающим на поводке и басовито гавкающим на шарахающихся прохожих, и не может сдержать улыбку. Папу это отчего-то возмущает ещё больше, поэтому он сердито сдвигает брови. — Александра, вот что смешного я сейчас сказал? Приходится объяснять. Тут уже наступает папина очередь веселиться. — Не ротвейлер, горе моё! А Рок-фел-лер! Это миллиардер такой американский. Вот у него точно никаких проблем с джинсами нет! А ты теперь будешь целый месяц в испачканных ходить, как чухно, пока я зарплату не получу! Сашке чухном быть не хочется. Кто это — она понятия не имеет, но явно существо не из приятных. А ещё ей совершенно не хочется получать по попе. Но у них с папой на эту тему давний уговор, ещё с тех пор, как пятилетняя Сашка решила, что хочет стать Мэри Поппинс, когда вырастет, и принялась учиться летать на зонтике. На чердак попасть не удалось — помешал здоровенный амбарный замок, пришлось прыгать с дядь Мишиного гаража. Кто же знал, что именно в этот самый момент папа будет проезжать мимо дома на своей скорой помощи? Тем вечером Сашке впервые и влетело, а наутро они заключили Великий Воспитательный Уговор, который теперь хранится в верхнем ящике письменного стола. Вот что там написано:

ВЕЛИКИЙ ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ УГОВОР

Сим утверждаем, что от дня сегодняшнего, 23 июня 1989 года, Синицыной Александре Львовне надлежит вести себя образом подобающим и безобразий не учинять. В противном же случае отцу непослушницы, Синицыну Льву Александровичу, надлежит ремень взять сыромятный и суд родительский вершить по всей справедливости. Уговор оный пересмотру и обжалованию не подлежит и дороже денег почитается! Текст они с папой наизусть выучили, и Сашка ещё долго потом околоподъездных бабушек удивляла староязычными словечками. А после каждого «безобразия» беспрекословно спускала штанишки и получала свою порцию «сыромятного ремня». Ну хорошо, после каждого, о котором становилось известно папе. То есть, примерно один раз из пяти. Сегодня как раз такой раз получился. И стоит она перед папой, покаянно склонив голову, нотацию слушает. В этом деле он большой мастак, и если бы не последующее наказание, Сашка его хоть весь день слушала бы! — Вот ты говоришь — пираты. А известно ли тебе, что на флибустьерском корабле провинившихся матросов не ремнём пороли, а плёткой-девятихвосткой? Хотя, ты же у нас капитан, тебе подобное наказание не светит. Зато взбунтовавшаяся команда запросто могла бы высадить тебя на необитаемом острове. И что бы ты там делала? — Искала бы себе Пятницу, конечно! И козу какую-нибудь! И плот бы строила! — Робинзона Крузо Сашка уже читала, поэтому справедливо полагает себя экспертом в области выживания на всяких там островах. — Плот, говоришь? — папа смотрит с иронией. — Из железа, как сегодня? Ладно уж, гроза морей, пора от разговоров к делу переходить! Тащи своего приятеля-воспитателя! Это он так ремешок называет. Сашка снова вздыхает и послушно топает в прихожую, к шкафу, в котором этот самый «приятель» живёт во внерабочее время. По прямому брюкодержательному назначению он давно не используется в силу своей потрёпанности, зато с педагогическими обязанностями справляется на ура. С папиной точки зрения, разумеется. — Чтоб ты порвался! — шёпотом желает Сашка ремню, пока возвращается в комнату. — Надоел хуже пареной репы. С деликатесом этим она, разумеется, не знакома — откуда репе взяться в современной городской квартире, но совершенно не сомневается, что ремень гораздо хуже. И уж точно надоедливее. Отдав зловредную кожаную полоску папе, Сашка без понуканий стягивает домашние шорты вместе с весёленькими Микки-Маусовыми трусиками и вытягивается кверху попой на диване. Утыкается лбом в сложенные по-школьному руки, зажмуривается, прислушивается. Вот папа складывает ремень вдвое, поправляет, чтобы края были ровными, зажимает в кулаке пряжку. — Хлоп! — это предупредительный, это папа себе по ладони стукнул, чтобы силу отмерить, чтобы Сашке не получилось слишком больно. А вот следом по её разнесчастной попе прилетает. И тут уж она сразу пищать начинает, не сдерживается. Это ей папа сам так сказал. Ни к чему, говорит, терпеть, если голос наружу рвётся. Вредно, мол, для психического здоровья. А он доктор, ему всяко виднее. Вот и верещит Сашка, ногами по дивану барабанит, вину свою изгоняет. И те четыре, о которых папе не ведомо, тоже. А то ведь завтра к ним наверняка новая присоединится, а там следующая. И что с этаким выводком делать прикажете? В этот раз папа особо не усердствует, дюжиной хлестков ограничивается. Больно, конечно, но вполне терпимо. Зато потом наступает самая любимая Сашкой часть воспитательного процесса. У них это целый ритуал, и он куда важнее, чем всё, что было до. Папа откладывает ремень, садится на диван. Сашка начинает тихонько всхлипывать, показывая, какая она бедная, несчастная и напрочь завоспитанная ребёнка. С минуту так страдает, прекрасно зная, что совсем скоро тёплая рука легонько взъерошит волосы на её макушке, а самый замечательный на свете голос шутливо скажет: — И долго наша рёвушка-коровушка собирается тут сырость разводить? Мы же потом от плесени не отобьёмся! Захватит она квартиру, а нас самих на улицу выгонит! И будем мы скитаться, сначала по соседям, потом по знакомым, а там и до чужих посторонних людей очередь дойдёт! А с чужими посторонними людьми разве можно разговаривать? — Не-а! — мотает головой Сашка. — Нипочём нельзя! Вдруг они злыми окажутся? Надо сначала познакомиться, а уже потом беседы заводить! — Вот именно! — согласно кивает папа. — А чтобы слёзки испарились, что нужно делать? Сашка медлит. Недолго, всего секундочку. А затем вскакивает на коленки и обвивает руками папину шею. — Обниматься надо! — говорит. — Часто-часто! И тогда никакая плесень нам не страшна! Ну её совсем! Потом они пьют вкусный чай с шоколадными конфетами. Сашке на стул положили мягкую подушку, и теперь она сидит выше, чем обычно и весело болтает ногами. Вины больше нет, а значит в доме завелась Очень Хорошая Девочка! Ненадолго, конечно, но разве это имеет значение? То-то и оно!