Пока рушится мир

От капелек вечернего тумана воздух стал вязким, и ветер из открытых нараспашку ставней окна приносил с улицы на перекрестке запах выпечки и терпких для чуткого обоняния специй. В комнате пахло чистотой новых простыней, красным вином, по случайности пролитым недавно на ковер, и табачным дымом. Сизо-серый, он до сих пор юркой змейкой бегал где-то под потолком. Одежда, волосы, руки, все — запах табака сорта Вирджиния. Уильям и сам будто состоял из никотина и набивки, тонкий и хрупкий, обернутый в длинную рубашку с чужого плеча, как в табачную бумагу; но — нет, это все — не то. Кажется, зависимость даже не от сигарет, потому что сигареты Уильям не любил, а зависимость от человека, как-то по-особенному пахнущего сигаретами. И когда он вообще успел так прикипеть? Где же находилась та самая точка невозврата и неужели все это закрутилось в тугой узел еще с первого взгляда? Собственная душа человека — потемки. Уильям, сидя на подоконнике и легонько болтая в воздухе ногой, глубоко затянулся чужими Lucky Strike и длинно выдохнул густой дымок, поведя от прохлады острыми плечами. Красный кружочек на упаковке презрительно смотрел на его посиневшие губы. Их жизнь постепенно встала на свои рельсы. Душевное самоедство ушло, зато на стенах полупустой мертвой квартиры появились японские гравюры, сейчас столь популярные и неожиданно заинтересовавшие Шерлока; много лежащих на полу высокими стопками книг по точным и естественным наукам, миниатюрные репродукции картин Клода Моне, необходимая мебель и даже вся нужная посуда, а не только пара тарелок и медная турка для кофе. И если рельсы-то были и примерный путь был намечен, сам поезд никак не мог тронуться с места, загрохотать колесами и длинно прогудеть напоследок. Тогда он не знал, в чем заключается спасение. Словно кровь в венах застыла, и сердце не билось уже давно, оставшись где-то там на глубине вод Темзы, и внутри — бесконечная пустыня без капли воды. В то время ему только и оставалось что бесконечно пить кофе, смотреть на потрескивающий в камине огонь и как наркоман под дозой дышать чужим запахом и сигаретами, потому что — вот уж смешно — он не знал, что делать. Просто не заходил в своих планах столь далеко. Да что уж там: Уильям и помыслить не мог о таком исходе, в котором он оставался в живых. Но вот он здесь, живой, дышит прохладой и смотрит на маркий тлеющий огонек сигареты в руке. Это все Шерлок. Это всегда был он. Тайна в его глазах, звезды в иссиня-черных волосах. Его мудрость, ум, его улыбка, умение видеть только лучшее в людях. Его протянутая рука, его смех, который воспламенял фитиль и разжигал пламя в груди, кажется, давно потухшее навеки. И, завидев Шерлока издалека, устало бредущим по улице домой с работы, внутри Уильяма, как и сейчас, начинало что-то давно забытое гореть так жарко и ярко, — сердце, душа ли, есть ли разница? — что, смотря в зеркало на самого себя, ему становилось страшно, но тепло. И даже к этому он старался привыкнуть, правда; к этому новому себе, к чему-то такому приятно-колющему, наполняющего его изнутри, как дождевая вода заполняла засохшее озеро, а корни дерева впитывали попавшую в землю влагу. «Ты опора и защита моя». Уильям знал: в какие бы бездны мыслей он ни упал, в какую бы чернь ни опустился и на какие горные вершины ни забрался — стоит только положиться на него и принять протянутую руку, и тогда Шерлок всегда будет рядом, с радостью подставив для опоры свое плечо. И Уильям принял ее. Кажется, еще при первой встрече на «Ноатике», когда этот человек с непослушными волосами и смелым блеском в бездонных глазах с первого раза смог забраться к нему под кожу и добраться до самой сути естества. А жизнь все шла и шла, бежала вперед без оглядки, а Уильям раньше и не думал жить дальше. Но жить все-таки пришлось. Неумело, как-то, шаг за шагом, но пришлось. Иногда спасенье заключается в том, чтобы сделать первый шаг и принять протянутую тебе руку. Сейчас он, словно выживший после кораблекрушения, бродя на ощупь впотьмах, искал свой собственный путь посреди развалин прошлой жизни. Огоньки улицы постепенно гасли и плыли перед глазами удаляющейся по волнам каравеллой, а ему на плечи опустили старое шерстяное одеяло. Послышался тяжелый вздох, глухой хруст костяшек пальцев, и Уильям придвинулся к теплому боку Шерлока, накинув одеяло на них обоих. — Сам не мерзни. Шерлок в ответ только согласно хмыкнул, хлопнув себя по карманам, а Уильям виновато покосился на пустую пачку с презрительно-красным кружком и на полную свежих окурков пепельницу. — Шерли… Задумался, извини. — Глупости, Лиам, — отмахнулся тот, — не извиняйся. Она все равно полупустая была. Забегающий в гости ветер трепал его распущенные и чуть отросшие кудри, а глаза в ночной темноте стали почти черными. — Знаю! Шерлок, этот поистине гениальный Шерлок Холмс, ловко забрал у Уильяма из губ сигарету и сам закурил, пока последний вдруг резко чем-то поперхнулся и закашлялся, прикрыв рот ладонью. Его бережно похлопали и погладили по спине, словно по вот-вот готовым прорезаться невидимым крыльям; испуганно и трепетно забрали за ухо прядки волос («эй, ты как? порядок?»), но Уильям только покачал головой. Обождав и взвесив на весах своих принципов все «за» и «против», он сверкнул горящими при свете уличных огней кровавыми рубинами глаз, и своими тонкими пальцами выкрал сигарету обратно, сделав глубокую затяжку. Принимая правила негласной игры, оторопевший Шерлок засмеялся, бормоча тихое: «Ох, Лиам, Лиам». Так, деля одну сигарету на двоих, они скурили ее полностью, и победа оказалась на стороне Уильяма, в руках которого остался лишь чуть влажный пожеванный фильтр. Щеки Шерлока налились пунцовой краской похлеще чем у впервые красящейся румянами девицы. Он, пробормотав возмущенно что-то вроде «так нечестно, совсем нечестно, Лиам», схватил тихо смеющегося Уильяма в охапку и крепко-крепко обнял, будто бы в отместку. Оторопел сам с себя на мгновение и замер, как испуганный зверек под прицелом ружья (вот смеху-то будет, вы только гляньте! бесстрашный детектив Шерлок Холмс — испугался!), но когда Уильям покорно положил руки ему на спину, продолжил гладить по спине. — Так у тебя вырастут крылья, Лиам, — уверял его Шерлок. — Я буду об гладить тебя по спине, и тогда у тебя вновь вырастут крылья, mon ange. Веришь? И Уильям Джеймс Мориарти, взрослый молодой человек, профессор математики, в прошлом — кровожадный Криминальный Лорд и гроза преступного мира Великобритании, верил ему на слово. И, несмотря на упавшее к их ногам одеяло и холодный ветер, давно забравшийся под легкую домашнюю одежду, в рядом с Шерлоком ему было очень тепло. Сейчас, на этой чужбине, в незнакомой стране, среди незнакомых людей, Шерлок стал единственным, что связывало его с прошлой жизнью, и от этого он становился лишь более драгоценным. Как близкий друг, как родной человек — человек, который спас его от него же самого. И даже если весь мир будет рушиться, камня на камня не оставив, они создадут свой собственный. Тот, о котором будут знать только они вдвоем.