Погибель на закате

Гастонский горный хребет, Марбэлия 28-е апреля, 521 год эры смешения Кисть легко скользила по коже, мягко касаясь век и оставляя после себя мерцающий красочный след. Элодия не хотела превратить лицо в светофор, поэтому к приглушенным темно-салатовым теням подрисовала лишь маленькие золотые стрелки, подчеркивающую едва заметную узость глаз и отложила косметику куда подальше. Оглядев импровизацию в зеркале трюмо напротив, она заправила за ухо вьющийся локон непослушной шевелюры и улыбнулась. Ей всегда нравилось долго готовиться к разного рода мероприятия, особенно когда с одеянием и образом можно было разгуляться на славу. Как ни странно, ей хватало терпения на все приготовления, потому что с фантазией, конечно, проблем никогда не возникало. Посему принесенная сестрой весть о предстоящем посещении бала-маскарада, Элодию несомненно обрадовала. Порой, эта черта в себе казалась ей не исчезнувшими отголосками детства, кои должны были забыться, уступив место взрослой серьезности. Однако Канаверо считала последнее скукой смертной, как бы по-детски это не звучало. С возрастом, еще в подростковом возрасте, она отметила как радость стала навещать ее все реже и оставляла после себя лишь незначительную память. Когда же грусть властвовала над чувствами и постепенно очерняла даже самые счастливые воспоминания. Стоило юной Элодии до конца убедиться в своей догадке, она зареклась превращаться в ту безрадостную, но затовзрослуюверсию себя, которую хотели видеть в н Первое, о чем следует упомянуть, по классике — употребление алкоголя, курение и опасные для здоровья вещества. Также сцены физического насилия: жестокие пытки, убийства и насилия сексуального, будьте осторожны, особенно с постельными сценами, которые у нас тоже в наличии, не обожгитесь))) То, что я скажу дальше ней окружающие. К тому же, она достаточно рано поняла, что взрослеть не выгодно для имиджа, самоощущения и чувств к миру вокруг себя. Позади нее, на приоткрытой дверце шкафа висело платье в черном чехле и описать было сложно насколько у Элодии чесались руки, наконец, его примерить. Эскиз для швеи она сделала достаточно давно и была вне себя от счастья, когда появилась возможность явить частично свое творение миру. Времени до вечера и маскарада оставалось достаточно, а потому, в отличии от нее, сестра не торопилась со сборами. Ринда восседала на мягком черном кресле, закинув ноги на столик, и спицы у нее в руках изящно двигались со скоростью, на которую Элодия не думала, что был способен человек. Однако это ведь была ее сестра, упорнее личности она не встречала. Ринда, умудряясь и вязать, и краем уха прислушиваться к мелодраме, идущей по телевизору в гостиной, и при этом еще и наблюдать за ее действиями, театрально фыркнула на ее боевой раскрас, но промолчала. Попрекать за вкусы Рин никогда бы не стала, но подать непрощенный намек, что сестра уже граничит с экстравагантностью, неприемлемой в их обществе, могла. — Кто бы говорил, ты вообще собираешься напялить старомодный мрачный балахон. — В отместку выпалила Элодия, раскрывая секрет о том, что успела заглянуть в коробку с нарядом сестры. Ринда не повела и бровью, опуская себе на колени тонкие спицы с ажурным плетением из бордовой шерстяной пряжи. В нем мелькали нити черного серебра, и оттенки мрачно переплетались между собой. Будущее изделие напоминало шаль, но за счет тонкости материала и современного взгляда на орнамент выглядел необычно. — Сочувствую, если ты никогда не видела национального картринского платья и называешь его балахоном. — Сестра вздохнула, смахивая с лица элегантную удлиненную челку. Придирчивым взглядом осматривая узор на шали, она кивнула своим мыслям и продолжила свое занятие. — Согласна, оно немного консервативное, но все еще утонченное. К тому же, я осовременила фасон и выбрала неплотную ткань. — А как же маска? Я не видела, чтобы рядом с моей была ещё одна. — Элодия уже начинала подозревать, что Ринда желала нарядиться таким траурным образом на бал, где требовалось блеснуть яркостью и красками, вовсе не спроста. — А ее и не будет, вместо нее я придумала кое-что другое. — с этими словами Рин заговорщически улыбнулась, хотя отчего сестра была так довольна своей выдумкой Элодия не ведала. Для Ринды балы, маскарады, даже старые добрые вечеринки являлись вовсе не тем же, что представляла себе Канаверо. Если она думала о танцах, веселье и музыке, то сестра обдумывала полезные знакомства, информативные беседы и, на крайний случай, если уж мероприятие было совсем утомляющее, алкоголь. И Элодия давно не видела такого воодушевления родственницы по поводу какого-то там маскарада. Что одновременно и смешило, и настораживало. Безусловно от ее взгляда не укрылась ваза с разномастными, возможно уникальными розами, скрытая шторой на подоконнике спальни Ринды. Слишком диковинными были цветки — каждый удивительнее предыдущего по окраске. Пару вечеров назад в вазе появилась четвертая роза, темно-синяя, пятнистая: с вкраплениями белого и черного, словно звездное небо. В тот день Ринда вернулась поздно и добрых пять минут ходила по номеру, не раздеваясь и крутила в руках подарок. Элодия, уже готовая ко сну, наблюдала за ее блужданиями с искренним недоумением и почти посчитала сестру больной, из-за того какими румяными были у той щеки. А уж мужские перчатки на ее пальцах, которые Канаверо уже видела мельком ранее, заставили ее всерьез призадуматься над тем, чем на самом деле Рин занимается в течении текущих дней. Только ли одними переговорами? Хмурясь от мысли, подкрадывающейся к сознанию, Элодия покачала головой. Она доверяла сестре, не только своей магией, но и жизнью. Разве она поставила бы ее и мир между двумя кланами под угрозу из-за какого-то стороннего увлечения? К тому же, Канаверо не припоминала, чтобы хоть когда-нибудь видела у Ринды признаки… влюбленности. Та же и вовсе всегда утверждала, что этого чувства не существует. А если и существует, то оно слишком эфемерно и краткосрочно, чтобы поддаваться ему и рисковать. Стала бы Ринда противоречить сама себе?«Да ни в жизни.»— подумала, Элодия, также осознавая, что руководствуется в своих выводах двойными стандартами. Если она так полагается на сестру и столького от нее ожидает, то отчего же сама тайком встречалась с Флавио, подвергая и его, и их огромнейшей опасности? Впрочем, после того, что произошло считанные дни назад Элодия так и не оправилась. Ощущение нехватки кислорода заставало ее внезапно, давило и не отпускало, заставляя мысленно возвращаться к тому ужасному моменту раз за разом. Кошмары тоже стали частыми спутниками ее бессонных ночей, что не помогало ситуации. Она так и не нашла в себе сил поделиться этим с сестрой, хотя бы завуалированно, скрывая все жуткие обстоятельства. И не потому что боялась гнева Ринды направленного на свои опрометчивые действия, а в силу того, что знала — сестра не простит Флавио, а скорее перережет ему глотку во сне. В первую очередь, Элодия переживала об исходе их задания и не хотела своей ничтожной драмой с парнем испортить результат переговоров. Даже если ничтожной она совсем не казалась, как и монстр, от которого в страшных снах ее спасало лишь пробуждение. Честно говоря, она и сама уже запуталась чего хотела. После действий Флавио, ее откровенно глупого поведения и подозрений новоиспеченного знакомого, этого… Дарио, Элодия не могла требовать правды от Ринды. Да и заикаться об ее участии на встречах с Советниками казалось неуместным, даже двуличным. Однако с ее уст все равно сорвался мятежный, любопытствующий вопрос: — У тебя появился… кто-то? — осторожно вымолвила Канаверо, заведомо натягивая на лицо маску хрупкой невозмутимости. В конце концов, ложь это призвание Ринды, ей не стоит принимать это на свой счёт, если сестра выберет солгать. К удивлению Элодии, та замерла и зажмурилась. На красивых губах Рин расползалась смущенная усмешка с толикой вымученности. Она медленно убрала пряжу и спицы с недовязанной шалью со своих колен, складывая руки в замок. — Если я тебе о нем расскажу, ты будешь попрекать меня этим до конца моих дней. — Возможно, впервые с их подросткового возраста, Элодия видела Ринду растерянной. И почему-то это не вызывало в ней смеха, даже желания по-доброму поглумиться, как раньше. Ее сестра никогда бы не отнеслась к чему-то несущественному серьезно, что заставляло мыслить о тяжести того секрета за ее спиной, который успел родиться за время их пребывания на территории Марбэлийского клана. Кого такого Ринда могла здесь повстречать, и… к кому прикипеть? Влекомая нитью домыслов, тянущихся к двоюродной сестре, Элодия осторожно приблизилась и встала перед ней, обхватив себя руками. Какой бы ни была правда, она постарается понять ее и принять. Ринда этого заслуживает. — Таконвсё-таки есть. — медленно протянула Канаверо, присаживаясь перед сестрой на корточки. Она непроизвольно сдвинула рыжие брови, складывая локти на ногах Рин и положила на них голову. — Не буду, честное слово. — Воть только не надо делать мнеглазки, Эл. — Ринда попыталась отмахнуться, но Элодия взяла ее за руки и подняв их в воздух, быстренько умостилась боком у сестры на коленях. Свесив ноги через подлокотник кресла и оперевшись головой на спинку, над плечом Рин, Элодия надула губы в ответ на сестринский недовольный взгляд. — Ты в курсе, что тяжелее меня? Определено, она была, учитывая, что и ростом выдалась чуть выше среднего, перегоняя эталонные параметры Ринды. Однако, в свое оправдание Элодия собиралась озвучить тот факт, что в тренажерном зале сестра выжимала вес гораздо больший, чем сама Канаверо. Загадкой было то, как в миниатюрном теле Хансон умещались такие силы, при том, что на спортивность намекала лишь подтянутость фигуры — ни единый мускул под женственными изгибами не выдавал ее отменную физическую подготовку. Не дождавшись ответа, Ринда закатила глаза, но по прошествии минуты сдалась: — В прошлом жизнь заставила меня усвоить один очень болезненный урок. — Алые глаза подернулись дымкой воспоминаний, задумчивая морщинка на белоснежной коже проявилась на лбу и сестра далеко не впервые показалась Элодии старше своих лет. Было очень легко позабыть о том, что она превосходит ее всего на год, о том, что Ринда по собственной воле пеклась о ней и защищала, о том, что другая на ее месте не выдержала того, что Хансон оставила в прошлом. О нем же родственница говорила и вспоминала крайне редко, и именно по этой причине Элодия тотчас же притихла, пытаясь не упустить ни единой важной детали. — Ее звали Фелисити. — Слова вырвались громким отчаянным шепотом, будто рвались наружу, но причиняли этим боль. Ринда поджала губы так, что они оказались обескровлены и побелели. Она еле заметно мотнула головой. — Мне жаль, что я не рассказывала о своем побеге раньше, потому что скрывать эти шесть лет моей жизни достаточно неблагоразумно в нынешних обстоятельствах. Не хочу допустить того, чтобы кто-нибудь воспользовался твоей не осведомленностью. — Сглотнув, Ринда заглянула ей в глаза, устало склонив голову. Во взгляде у нее плескались витиеватые чувства, переплетенные с долгом, но что-то неумолимо сдерживало ее. Сестра колеблилась, но когда вернула себе контроль ее губы вновь окрасились в привычный алый, а брови решительно изогнулись. Доля секунды не отображала целого сражения, которое Рин устроила, боровшись с собой за право на искренность, ее победа была очевидна. Элодия, глядя на это, сжала ее ладонь и переплела их пальцы. — Но еще больше я не хочу, чтобы между нами были секреты. Они не просто потворствуют, но благоприятствуют мелким трещинкам, которые разрастаются и множатся вслед за молчанием между близкими людьми. В итоге, мост, объединявший их, рушится, или становится непреодолимой преградой — руинами былых отношений, не позволяющими добраться до родного берега. — Ринда зажмурилась, выдыхая истину, мудрость, обретенную через горький опыт. Распахнув глаза, она заморгала в просветлении. — До этого момента я даже не замечала, что совершаю ту же ошибку вновь. — Мне было около шестнадцати, когда я оказалась в Этуальдо. Однажды я познакомлю тебя со своими тогдашними попутчиками, но, опуская подробности, благородство у них не в чести. Как не было, так и нет. — Ринда усмехнулась, поглаживая тыльную сторону ее руки большим пальцем и Элодия сдержала рвущееся вопросом любопытство, осознавая, что наступил тот редкий момент, которого ей не хватало все эти долгие годы разлуки. — Там я с ней и познакомилась. Фелисити… Фил, была похожа на тебя. Когда я с ней познакомилась, подумала, что вы бы поладили. Но вскоре осознала, что была между вами основательная разница. Твои проказы в большей степени всегда были невинны, пусть даже прием и распространение наркотиков так назвать сложно, — Ринда не моргнула и глазом, промолвил это — она давно дала понять, что не винит сестру ни в чем, но Элодия, заслышав ее слова, почувствовала укол жгучего стыда. Не в первый раз она наивно поддавалась чужому влиянию и творила невесть что, оправдывая это любовью, привязанностью. Почему-то ей вспомнилась печальная история Дарио и на языке Канаверо ощутила желчный привкус. — Когда же Фил, будучи оскорбленной и обиженной на весь мир, осознанно причиняла людям вред. Пусть даже мое понятие справедливости это всецело оправдывает. Честно говоря, в то время я была ничуть не лучше, но в меньшей степени проецировала свои уязвленные чувства на окружающих. — Потому то мы и спелись. Обе чувствовали себя преданными, одинокими и использованными. Несчастными. Как и я, Фил убежала из отчего дома, вернее, из школы-интерната, поэтому причин держаться друг друга было много. — Возможно, не замечая того, но Ринда тяжело задышала и начала ссутулиться. — Не вижу толку держать чужие секреты при себе, учитывая, что их обладательницы уже не в живых. В общем, бывший Фил, не знаю кто именно, но вроде как один из ее воспитателей или учителей, заразил ее сифилисом. Она была человеком, лечилась, но сама знаешь, это не приговор, но все еще проклятие. — Элодия в шоке прикрыла рот рукой, хотя понимала, что переживания были бессмысленными — душа несчастной уже покоилась на звездном небе, учитывая, что Ринда говорила о ней в прошедшем времени. Это Канаверо подметила сразу. — Не знаю как по другому об этом сказать, но мы с ней на пару занимались махинациями, которые не каждый поймет. — Если нервозность сестры невооруженным глазом до этого подметить было сложно, то сейчас Элодия не могла не обратить внимание на то, как Ринда напряглась и побледнела. — Чтобы это ни было, ты моя сестра. — С удивительной твердостью вымолвила Элодия и для пущей убедительности сжала ладонь Рин в своей. Пусть внезапный рассказ перевернет все ее представление об этом мире, и в первую очередь о ее родственнице, но Канаверо не отвернется от нее. Ринда никогда не была добрым человеком, но на то у неё были свои причины. Элодия также знала, что после всего, что совершила она сама, стыдить и обвинять кого-то у нее не было морального права. — Я… Мы выискивали и по очереди соблазняли высокопоставленных чиновников. Трахали их в заранее снятом номере, где все это снимала камера. Зачастую все они были женаты, а если нет, в любом случае никто из них не желал, чтобы мир увидел запись их кряхтений и мерзких конвульсий. Поэтому шантажом, мы сдирали с них крупные суммы и взамен стирали записи. — преисполнившись едкого сарказма и некой грубости, Ринда произнесла все это почти на одном дыхании. Если она и продолжала волноваться за то, как выглядела в глазах родственницы, этот страх Рин затолкала поглубже в себя. Более того, Элодия осознала, что это было демонстрацией отсутствия у нее сожалений по поводу прошлых деяний — непокорная совести насмешка венчала ее речь. — Не хочу тешить тебя мыслью, что все они были ублюдками и последними отморзками. Вовсе нет, встречались и порядочные — парочка точно отказывала нам, но лёгкий наркотик, подсыпанный в напиток в миг менял их настроения. Не трудно оправдывать себя чужими грехами, но мы с Фил делали это в угоду нашим. Мы в равной степени желали мщения и денег. Пусть даже наш гнев был направлен на весь мужской род. Иронично, учитывая нашу ориентацию. — Ринда усмехнулась, не глядя на Элодию. Ее лицо, как и душа не выражала ничего, кроме беспокойства и сочувствия. У нее не выходило поверить в порок сестры так просто, пусть даже она слышала и видела ему подтверждение не раз. О жестокости младшей дочери правой руки ходилитакиеслухи, что даже у приближенных к ее отцу мурашки шли по коже. Даже если в первую очередь молва шла о том, как лик таинственно пропавшей Ринды завораживал дух — конечно же, формулировка была гораздо более пошлая и касалась личных фантазий сплетника. — Однако мораль истории, хотя как таковой ее здесь и нет, не в том, что стоит поддаваться внутренним порывам, даже если вызваны они обидой и злобой. Ты уже наверняка поняла, что Фил за свой суд, который она своей передающейся инфекцией, вершила над каждым без разбора, закончился для нее плачевно. — Рин мрачнела с каждой секундой все больше, разглядывая свои колени. — Прозанимавшись этимимахинациямиоколо двух лет, я… устала. Нельзя сказать, что меня отпустили воспоминания и все чувства с ними связанные. Однако я поняла, что хочу двигаться дальше. Фил же была против, она не желала останавливаться на достигнутом, хотела обманом проникнуть всюду, куда только сможет добраться. Но из теплых чувств ко мне, потому что на тот момент нас соединяли почти что сестринские узы, мы дали друг другу обещание, что никогда больше не будем промышлять подобным. Уже случались ситуации, когда наши жизни висели на волоске и только чудо помогало нам оставаться в живых, да и скрываться от закона тоже. — тяжело сглотнув, Ринда набрала полную грудь воздуха и протяжно выдохнула перед следующими словами. — Через несколько дней… Фил нарушила обещание. Из записки, которую она мне оставила, я поняла, что она соблазнилась крупной рыбой и решила пойти на дело в последний раз. — Тяжёлая тишина, которая воцарилась в комнате вслед за тем, как Рин горестно умолкла, завершила рассказ за нее. Спустя мгновение она все же нашла в себе силы закончить. — Винить можно кого угодно, но судьба распорядилась так, чтобы Фил умерла. Богатый депутат нижней палаты имел виды на красоту, но мертвую и изувеченную. Возможно, Эстебан недостаточно покопался в его биографии, возможно, Фелисити не должна была вести себя как своевольная сучка и внемлить всем дурным знакам, встречавшимся нам обеим до этого. — Алые глаза оглядывались в пространство с пустотой во взгляде, лишь плавные движения ресниц наводили на мысль, что Ринда жива — ни ее поза, ни выражение лица не выражало ни единой эмоции. Элодия ощущала эту бездонную дыру в ней кожей — что-то в день смерти Фелисити погибло и внутри ее сестры. — Но виновата в конечном итоге только я. Она уже хотела было подскочить, чтобы яростно возразить и образумить родственницу, но Ринда безжизненным тоном перебила: — Я по глупости своей не рассказывала ей, что знаю какого это — расправиться со своим мучителем. Хранила этот секрет ревностно, надеялась, что наступит день и смерть детского монстра принесет облегчение, забытье. Знала бы я, что нет… Все было бы иначе. — Элодия впервые лицезрели сестру такой: бледной от одержимости идей, кою бы она же сама никогда бы не восприняла как здравую, посмотри Рин на себя со стороны. Опустошенность и скорбь превращали ее красивое лицо в тусклый монолит. — Я бы образумила Фил гораздо раньше, привела бы бесспорный аргумент, поставила бы окончательную точку в наших опасных играх. Спасла бы ее от участи быть растерзанной тем грехом, что руководил каждым мужчиной при взгляде на нас. От боли и смерти. — хладнокровно и хрипло подытожила Ринда. Каждое слово покидало ее уста отрывисто и с усилием, но смиренно. — Но я не рассказала. Элодия, наконец, поняла почему же подобные секреты оставались при ней так долго. Вполне возможно, их продолжительное хранение лишь отягощало носителя, делая невозможным вариант раскрыть сокровенное миру. Ведь с каждым годом Ринда приобретала больше, надевала все новые маски и окутывала себя все новыми слоями защиты — они то и запирали старые тайны под новые замки. Снять их значило ослабеть духом, но ради близких людей Хансон готова была на это пойти. Ради Элодии она уже это сделала. Посему ей и открылся вид на хлипко зашитую временем рану. Учитывая то, что Канаверо знала причину ее побега, стремление сестры сокрыть произошедшее одиннадцатилетней давности и его последствия от всего мира, явив ему лишь свою непоколебимость, для Элодии сестринское откровение многое значило. Она осмелилась подать голос, высказать свое мнение о несправедливости прошлого как к притихшей сейчас Ринде, так и о ее собственной к себе. — Рин, я не вижу в произошедшем ни капли твоей вины. Быть может, я не знаю всех обстоятельств, но я уверена, что если бы был хотя бы мизерный шанс ее спасти, ты бы его использовала. — Элодия знала, что сестра не любила излишнюю близость, долгие объятия, в частности, были ей чужды, но не могла удержать в себе сострадание. Ее руки нежно обняли ссутуленные плечи Ринды и Канаверо прижалась к ней, стараясь не трогать волос — прикосновения к ним сестра, что называется, терпеть не могла. Элодия почти ожидала, что она отстранится или просто останется неподвижной, но Рин наклонила голову, кладя ее поверх рыжей макушки и стиснула ее, захватив в плен родных ладоней. Аромат изысканных духов и медово-розового масла для волос проник в легкие, вызывая желание никогда не размыкать объятий. — Может, я еще не простила себя, но поверь, могу отличить правду от вымысла. За то, в чем я повинна, я отвечу. А то, в чем ложно обвиняю себя, отпущу и найду способ исправить ошибки. — заверила ее Ринда. Беспокойность исчезла из ее уверенного голоса, подтверждая сказанное. — Спасибо, что рассказала мне. — тихо вымолвила Элодия, улыбнувшись. Не прошло и секунды, как улыбка превратилась в заговорщическую усмешку. — Но это ведь было длинное вступление, не так ли… От меня так просто не отделаться, мне все еще интересно кто же заставил тебя краснеть как… — Молчи, засранка. — пригрозила Ринда, сдерживая улыбку глядя на ее энтузиазм. Она расцепила их руки и сжала свою переносицу, будто крайне утомилась. — Это я засранка? Ты две недели ходила отмалчивалась! — воскликнула Элодия, шлепая ладонью по бедру сестры. Интрига, которую Хансон держала начинала не шуточно ее беспокоить. — Черт с тобой. — вздохнула Ринда и скривив губу, добавила. — Это муж Эсты… — Кого?! — тон Канаверо почти поднялся до крика. — Это той, которая Советница?! — Сказать. что она ожидала такого поворота — ничего не сказать. — Да, но… Он сказал, что это фиктивный брак. — Спешно прикрыв рот Элодии ладонью, дабы сдержать рвущийся наружу крик и глядя в расширенные от шока фиолетовые глаза, Ринда продолжила. — Я говорила с мамой, она подтвердила, что такие слухи ходили. — Но откуда она может знать?! — звонкий голос Элодии сумел пробиться даже сквозь твердо прижатую к ее лицу руку. — Ему шестьдесят два. — протянула Ринда, отпуская сестру и прикрывая уши. — Сколько?! — почти заверещала Канаверо, вскакивая на ноги. Она схватилась за голову, сжимая в пальцах рыжие кудри и без того походящие без укладки на патлы после удара током. — А-хри-неть. — возмущенно фыркнув, уже тише добавила Элодия. Узнанное плохо укладывалось в голове. Она почти надеялась, что Ринда рассмеется и скажет, что это была всего лишь шутка. Однако подобное было не в духе сестры, и ее серьезное, выжидательное выражение лица это подтверждало. — У тебя ведь есть какие-то причины с ним водится? — Все правильно, как Элодия сразу об этом не подумала! Сколько раз Ринда закручивала романы ради того, чтобы чего-то добиться. Зная личность нынешней жертвы — или счастливчика, тут как посмотреть, Канаверо предполагала, что Хансон и в этот раз неспроста связалась с тем, чья жена — сумасбродная сука. — Разочарую, но нет. — Облачившись в свое уверенное спокойствие, что было Ринде едва ли не постоянным предметом одежды, сестра пожала плечами. Глянув на время, она поднялась со своего места и на ходу добавила. — Он… интересный. — Интересный? Да ты что! В переводе с твоего языка это:Я не против родить от него парочку детишек. — Брови Элодии, должно быть, взлетели до потолка, потому что поднять их от удивления выше она уже не могла. Впервые на ее веку Ринда произносила вслух словаон, подразумеваямужчинуиинтересныйв одном предложении. — Не мели чепухи, все под контролем. — Сестра отмахнулась от нее, и присев за туалетный столик, взглянула на телевизор. — Вот идиотка, ну я же говорила, что о беременности распространяться не стоит. Ну конечно, она узнала! — резко воскликнула Ринда, раздосадовано хлопнув себя по бедру. На экране показалась плачущая девушка, которую отчитывала, насколько Элодия помнила по сто тридцать девятой серии, ее мачеха. Хотя та в тайне спала с ее женихом… Скорее всего это была очень умелая попытка перевести тему, но Канаверо сама была жуткой фанаткой этой мелодрамы, так что не стала давить на сестру и прибавила громкости, наблюдая за страстями на экране. В этой уютной атмосфере сборы продолжились.

***

Шорох платьев, перешептывания гостей и звон бокалов привели Элодию в чувства. Хотя нет, заставили желание визжать от восторга подскочить до не сдерживаемого. Так и застыв недалеко от порога помпезного зала, она во все глаза рассматривала праздничное убранство. С противоположной стороны в нем виднелся выход на ночной сад, а синевато-фиолетовое свечение, проливающееся в залитый мраком коридор навевало что-то непередаваемо сказочное. — Если я упаду в обморок, ты не волнуйся, это от восторга. — схватив Ринду за руку, с громкоговорящей улыбкой залепетела Канаверо. — Ущипни меня, вдруг я сплю. По дороге к месту празднества, а она была не быстрой из-за размеров замка, принадлежащего Марбэлийскому клану, Канаверо удалось уболтать сестру дать ей волю и не стоять подле нее, как сторожевой пес. Естественно, Ринда такому сравнению была возмущена и оскорблена, но виду не подала и крепко задумалась. Ступая по коридору ближе к шумному залу с высоко поднятым подбородком под длинной вуалью из тонкой и темной узорной ткани, ее сестра усмехнулась. Облаченная в чернильные кружева и с нарисованной маленькой слезой под правым глазом, Ринда готова была сражать наповал. Взглянув на ее одеяние, когда оно уже было на родственнице, Элодия поняла как ошибалась, назвав его балахоном. — Ты сюда отлично вписываешься. — без сарказма молвила она, хотя Канаверо не поверила в ее добродетель и легонько ткнула Ринду в бок. Та коротко рассмеялась и остановилась, поворачиваясь к ней лицом. Немного откинув вуаль с лица, чтобы без препятствий видеть ее, Хансон предупредительно произнесла свое напутствие. — Веселись, только не слишком. И будь осторожна. — дав ей желанную свободу действий, Ринда взяла ее ладони в свои и сжала. В алых глазах плескалась сестринская забота. В стиле Рин — решительная, ограждающая от всех опасностей, надежная, как… Как ее сестра всегда для нее была. Элодия знала, что такое решение далось ей нелегко, но ценила то, что Ринда переступила через себя и свои методы в пользу ее просьбы. Казалось, она уже готова была ее отпустить и Элодия сделала шаг вперёд, но Рин задержалась и окликнула ее: — И еще, Эл,… Не верь в мечты, что рождаются при взгляде на все это. Верь в то, что ты знаешь. Верь в себя. Стремись к тому, что зажигает пламя в твоей душе, а не во всех остальных. — Неожиданно сказала ей сестра, встречаясь с ее внемлющим взглядом. Она подмигнула, не объясняя причины своих действий. Перед тем, как упорхнуть в толпу танцующих, Элодия пожелала Ринде хорошего вечера и понизив тон, ехидно добавила: — И хорошо тебе пообжиматься с женатиком. — Она не удержала широкую улыбку от возможности хорошенько подколоть сестру и та, заслышав комментарий, с утомленным выражением признания всей ее искрометности, натянула вуаль обратно на лицо одним средним пальцем. Не требовалось семи пядей во лбу, чтобы понять почему Ринда соизволила оставить ее, когда же всегда вела себя как курица-наседка. Намек был кристально ясен, но Элодия примирительно сказала. — Люблю тебя! — И я тебя. Звони, я найду тебя в конце вечера. — едва слышно донеслось до ее слуха. Ринда усмехнулась и послала ей воздушный поцелуй, растворяясь во тьме. Все-таки, кем бы ни был ее этот… Каэтан, он уже отчасти нравился Канаверо — сестру явно оживляло его общество в одной ей понятной манере. Элодии же это виделось как если бы Ринду подменили — вроде бы, она изменяла своим привычкам и шла наперекор принципам, однако в тоже время, эти перемены привносили новые чувства, вдыхали жизнь в то, что уже давно застрело и зачахло. А быть может, Каэтан просто открывал то, что Ринда заперла под десять замков. Вот бы поглядеть на него одним глазком… Предположения о влюбленности сестры Элодия не откинула, но мысленно отложила для дальнейших размышлений — поверила сестре, когда та заверила ее, что все находится под контролем. В этот момент, она отложила все, что мешало ей насладиться моментом. Элодия не испытывала триумфа, но вместе с сиянием лиц, спрятанных за разномастными масками, ощутила прилив энергии. С надеждой, что этому вечеру удастся смыть тревогу и затмить ее приятными воспоминаниями, она сделала еще один шаг вперёд. Зал встретил ее мечтой наяву и до нее дошло о чем говорила сестра. Впрочем, Канаверо с удовольствием позволила маскараду увлечь ее, унести в смеющуюся толпу и разлиться на языке звёздной пылью. В меру, но она должна была отпустить себя и то, что ее гложило. Приняв от официанта бокал-блюдце с терпкой розоватой, очевидно, подкрашенной жидкостью, Элодия осмотрелась. Бордовые портьеры с серебристым узором обрамляли распахнутые двери, из которых доносился цветочный флер и ночная свежесть сада. Приглушенное освещение, свечи на застеленных разномастными скатертями столах, отбрасывали диковинные тени на танцующих, заставляя их тени вторить им на стенах. С потолка свисали сотни сверкающих звезд, похожих на настоящие, если бы не блеск от прожекторов и относительно небольшое расстояние до потолка в сравнении с настоящим небом. От столь богатой цветовой гаммы едва не рябило в глазах. С таким размахом, что уж было говорить о нарядах. У Элодии захватывало дух от многочисленности бурных красок, перьев, рюш и вельветовых вставок. Она в миг обрадовалась, что не упала в грязь лицом со своим образом. Восхищенные, удивительно искрящиеся взгляды, которые становилось трудно не замечать, это подтверждали. Наконец, Канаверо чувствовала себя в своей стихии — посреди празднества, окруженная льющейся отовсюду музыкой и возвращенная к жизнижизнью, что царила здесь в лучшем своем появлении. Желто-зеленое, из горчичного и салатового щелка, ее платье развивалось при ходьбе. Касаясь пола, ее юбка ниспадала вниз чередующимися вставками из фатина и полупрозрачной тканью спереди. Узорный лиф был выполнен в простом стиле, но благодаря открытым плечам и рукавам-крыльям из нескольких оброчных слоев, выглядел сказочно — имитировал полет бабочки при ходьбе. Вдобавок, Элодия подобрала к наряду перчатки до локтя, что обтягивали тонкие пальцы, поверх унизанные кольцами. Волосы она оставила распущенными, разве что заплела по бокам от лица две тонкие косы, что сплетались сзади в единую и были украшены атласной лентой, дабы непослушные локоны не лезли в лицо. Должно быть, Элодия совершенно забыла обо всем на час-другой, ведь спустя, по ощущением, примерно это время, очнулась рядом с пуншем и опустевшим бокалом в руке. Эйфория от танцев, ведь партнёры кружили ее не жалея сил, разливалась по телу. Оценив состояние, Канаверо поняла, что на сегодня свою алкогольную норму она уже перевыполнила и потому, отставив пустой бокал в сторону, она не стала брать у официанта новый. Хотя очень хотелось. Почти так же сильно как без устали смеяться. Кажется где-то в мыслях все еще витала искрометная шутка той девушки… Ноги слегка гудели в туфлях на небольшом каблуке от усталости, но Элодия улыбнулась себе под нос. Вечер всецело исполнял обещание быть увлекательным. — Жаль, ты этого не видел, тот молодой человек тааак на меня смотрел. — краснея от довольства и посмеиваясь, пробормотала она, повернувшись лицом к… пуншу. Розово-красная жидкость в хрустальном лимонаднике с плавающими в ней кусочками фруктов и ягод смотрелась привлекательно. В качестве напитка, конечно. — Стоишь тут один, на дальнем столике, одиноко, наверное, да? — Элодия поджала губы в досаде и сочувственно погладила хрустальную тару кончиками пальцев. Как глупо она скорее всего выглядела, хотя затуманенная лёгкостью, Канаверо не до конца понимала что творила. — Он вряд-ли тебе ответит. — донесся до нее ехидный комментарий, но Элодия не обратила на шутника ни малейшего внимания. — Они нас никогда не поймут, скажи, Пунши? — вымолвила она со смехом, потому что тот накатил странным приливом. Что-то было не так, ватные ноги это доказывали, но неестественное веселье было слишком желанным, чтобы бить тревогу. Кажется, комментатор позади нее это тоже заметил. — Эй, малышка, ты в норме? Наконец, обернувшись на обеспокоенный голос незнакомца, Элодия едва не упала от откровенного испуга. Пошатнувшись, она попятилась и наткнулась на стол позади себя. Перед ней стоял Флавио в униформе официанта и галантно предлагал ей руку. Черта с два она позволила бы ему коснуться себя, даже будь у нее сейчас в крови наркотики, что не стоило исключать. Схватившись за эту мысль, заставляя ее направлять все действия, Элодия попыталась обуздать свой страх и подавить рвущийся наружу тихий смех. Глядя на сведенные в гримасе сожаления и сочувствия, брови и печальные темные глаза, Канаверо почти убедила себя в том, что гиперболизировала. Однако память учтиво напомнила о нехватке кислорода, не позволяя ей вновь вздохнуть от присутствия злополучного душителя. Она засмеялась громче. Звезды, до чего же ее беспечность была смешной. — Я не хочу тебе зла, Эл. — успокаивающе, словно обращался к затравленному животному, вымолвил Флавио и сделал маленький шаг по направлению к ней. — Не приближайся ко мне. — судорожно пригрозила Элодия, оглядываясь в поисках выхода. Она всерьез опасалась, что из-за ее идиотской улыбки он посчитает это шуткой. Они находились в самом углу зала, а за поворотом виднелся темный коридор. Если она попытается убежать в том направлении, он запросто ее догонит. Не вариант. — Я буду кричать. — предупредила Канаверо. Продумывать собственные слова и действия ей было трудно, будто что-то неумолимо затуманивало рассудок. — Не будешь. — Пусть его выражение лица все еще выглядело как само сострадание, тон Флавио стал жестче. Он не просил, а констатировал факт. — Не разрушишь свою репутацию, которая и так висит на волоске. И не подведешь сестру. — Сунув пустой поднос подмышку, мужчина нервным движением взъерошил светлые волосы. — Черт, Элодия, пожалуйста. Я просто хочу поговорить. Вглядываясь в его просящие глаза, она колеблилась. Мутное сознание, наивная душа и мягкий нрав покорились казавшейся искренней, просьбе. Элодия поджала губы, с опаской взглянула на протянутую ладонь и Флавио тотчас же ее убрал. — У тебя две минуты. — Вспоминая сколько шансов оправдаться, исправиться, образумиться ей давали, Канаверо не могла лишить того же своего парня. Пусть в их отношениях она уже успела многое поставить под вопрос. Они уже почти достигли начала коридора, а Элодия шла медленно, ведь боялась упасть от кружащейся головы, как на плечо каждого из них с хлопком опустилась рука. По мазолистости пальцев, что предупреждающе впились ей в кожу, Элодия мгновенно поняла кто им помешал. — Ну-с, голубки, тут явно не только больное горло. Я прямо в нетерпении послушать историю знакомства и все прочие розовые сопли. — довольный донельзя пробасил Дарио, хотя в его тоне любезности не наблюдалось и почти угрожающе навис над ними. Пусть Флавио он перегонял в росте всего на считанные сантиметры. Тот не был рад тому, что их прервали и накрыл ладонь Конте своей, будто порывался стряхнуть с себя или чего доброго заломать за спину — благодаря ему же, Элодия была посвящена в небольшие тонкости самообороны и сразу ощутила возникший накал. Но этим Флавио бы себя тотчас же выдал, а потому замер и притих, тщательно скрывая гнев. — Учитывая в каком ты положении,парень, советую быть паинькой. — От Дарио тоже не укрылся его настрой и смешливый взгляд Элодии, который бегал между ними, пусть усмешка на его губах лишь имитировала беспечность. Злоба была сильной эмоцией и могла порождать лишь две вещи — бо́льшую злобу, или отторжение, что являлось полным равнодушием. Последнее встречалось только у людей с большой выдержкой, испытанной не одним столкновением интересов, но похоже Дарио за свою жизнь так ничему и не научился. Вместо того, чтобы хладнокровно разобраться во всем, понаблюдать за действиями парнишки, он рванул за удаляющимися и остановил их на полпути к коридору. «Приглашаем в студию победителя в номинации полный дурак.» — Да м-мы просто поговорить хотели… Поболтать… — Конечно же, кому как не ему знать чем заканчиваются «просто разговоры», о чем не переставая бормотала себе под нос Элодия — не то успокаивала себя, не то слабо пыталась убедить его. Наивная, должно быть, даже после случившегося недавно, что ее несомненно напугало, она все равно поверила ублюдку. Флавио под фальшивым именем Вильям, как Дарио узнал из базы данных сотрудников и благодаря собственному небольшому расследованию, быстро зыркнул в сторону своей девушки. Конте сам не ведал, что творил, но это становилось делом принципа, когда он замечал этот взгляд. Собственнический, жестокий, угрожающий. Одна лишь сила воли удерживала его от того, чтобы пустить в ход кулаки. — Господин, это правда. Но в конце концов, сердцу то не прикажешь? Будете ли вы препятствовать возлюбленным? — промолвил Флавио, изображая искренность и улыбнулся уголком губ. О звезды, этот подонок осмелился заикнуться прочувства. Будто Дарио не видел его насквозь, и не понимал, что не вмешайся он — Элодия подверглась бы чему-то похуже удушения. Так всегда было — насилие шло по нарастающей, полностью пожирая агрессора и все больше угнетая жертву. Развернувшись, чтобы Конте не находился у него за спиной, ведь Флавио не мог не чувствовать то, что Дарио не верит ему от слова совсем, он добавил: — Если все же да, на сегодня я откланяюсь. — поспешив смыться, парень подмигнул растерянно смеющейся Элодии и растворился в толпе. «Почему, черт возьми, ей так смешно?» К огромнейшему сожалению Конте, он не мог ничего предпринять. Во-первых, они все еще были на виду и развяжи он драку, это выглядело бы нелепо. Во-вторых, ублюдок был прав — у Дарио априори не было оснований, чтобы тормозить их и выпытывать что бы то ни было. В такой ситуации оставалось только давить авторитетом и угрожать, что при Элодии ему делать категорически не хотелось. Но это вовсе не означало, что он позволит Флавио выйти сухим из воды. Сконцентрировав внимание на девушке, Дарио быстро понял, что она была совершенно не в себе, более того казалась потерянной и… посмеивалась, словно обкуренная. Ее состояние нехило поколебало его спокойствие и мягким движением взяв Элодию за подбородок, он заглянул ей в лицо, наполовину скрытое пёстрой маской в виде крыльев зелено-желтой бабочки. Взгляд широко распахнутых фиолетовых глаз выражал множество вопросов, на которые у Дарио не находилось ответов. По расширенным зрачкам ему моментально стало все понятно. Разного рода празднества Файзы Дристан славились разнообразием свобод, извращённых развлечений и воплощением самых сокровенных мечт — вероятно, одной лишь хозяйки вечера. В прошлый раз в яствах и напитках был слабый афродизиак. Впрочем, его хватило, чтобы под конец вечера половина собравшихся гостей устроила оргию на пару с полуголыми музыкантами и танцовщицами. Как бы ни было стыдно это признавать, Дарио тогда воспользовался ситуацией и ушел, взяв под локти охотно согласившихся на это близняшек из трупы. Ту ночь было трудно забыть… Однако возвращаясь к нынешнему вечеру, он подхватил у проходящего мимо и неестественно улыбчивого официанта, напиток в хрустальном бокале и поддерживая за локоть едва стоящую Элодию, принюхался. — Бл… Чтоб она в канаве сдохла. — еще сдерживаясь, выругался Дарио, потому что от шампанского несло веселящим газом. Едва ли этот сладковатый запах можно было с чем-то спутать. Звёзды, он не думал что это новшество этуальдских наркоманов так быстро до них доберется. Файза, как всегда, превзошла себя в праздничном дерьме. — Кто? — прыснув, спросила Элодия и привалилась к его плечу. Широкая улыбка, красивая, если бы была искренней, не сходила с ее пухлых розовых губ. Отставив бокал подальше, Дарио тяжело вздохнул, глядя на нее. Его сердце, как и он сам, никогда не искало лёгких путей. — Конь в пальто. Пошли. — не потрудившись ответить на последовавшие возмущения, Конте обхватил ее талию и покрепче прижав к себе безвольное тело, направился на выход из зала. Требовалось отдать ей должное, Элодия даже пыталась стукнуть его по лицу за хамское поведение, но не сказать, что ее выпады под наркотическим дурманом смогли достичь своей цели. Веселье все не проходило, превращая ее в несносную хохотушку. Более того, Канаверо бормотала что-то о разоблачении, радуге и птицах. Кажется, она упомянула, что ей очень хотелось полетать. — Видел бы ты красоту неба в полете, ой-й. Кстати, мне сон такой снился на днях… Наблюдая за гостями в зале, Дарио еще тогда отметил слишком радостную обстановку среди них. Следовало догадаться о трюке Файзы, хотя Конте давно был научен горьким опытом и не пил предложенные напитки на подобных мероприятиях. Однако пришел он ради одного единственного человека. Поиски Элодии продлились дольше ожидаемого и когда Дарио ее обнаружил, около тридцати минут элементарно пытался подловить момент, когда бы она не была в объятиях очередного танцевального партнёра. Сколько же в ней было неиспользованной энергии, хотя теперь становилось ясно откуда та взялась. — Ты же меня преследуешь, да? — уже не пытаясь вырваться из его рук, Элодия повернула к нему голову и одарила забавным подозрительным взглядом. Дарио пришлось поддерживать ее, чтобы она не поцеловала каменный пол. — Эта твоя тень… — обняв его за плечи, Канаверо приподнялась на носочках и прошептала ему в ухо, словно секрет. — Мне нравится. Черт возьми… Конте бы многое отдал, чтобы она сказала это не под влиянием веселящего газа. Пусть он бы пожелал, чтобы ей никогда не открывалась правда о всех его действиях. Дарио не стал ни подтверждать, ни опровергать утверждение в вопросе и Элодия с разочарованным видом хмыкнула. Впрочем в следующую же секунду ее снова рассмешила какая-то мысль — это ему порядком начинало надоедать и он ускорил шаг. Не прошло и пяти секунду когда она в очередной раз споткнулась на повороте. Конте закатил глаза и подхватил смеющуюся девушку на руки, продолжая свой путь. Кухонный отсек находился не так далеко, однако в силу позднего часа он наверняка был закрыт. Впрочем, волновали ли его когда-нибудь закрытые двери? Элодия, тем временем, все щебетала о чем-то своем, сбивчиво повествуя ему какие-то истории. Она стянула маску, развязав ленты и открыла ему миловидное лицо, которое знатно отвлекало от внимательного слушания. Насколько Дарио успевал улавливать, в эту минуту Канаверо говорила о том как ввязалась в наркозависимость: — Так вот она тогда попыталась меня ударить, а я… Точно, как я могла забыть! Вот это тебе надо узнать обязательно! — В какой-то момент, Элодия перестала держаться за его плечи и начала активно жестикулировать. — Я была на третьем курсе, когда встретила ее. Гадна была наркодилершей, вся такая из себя мрачная и сексуальная. Я, естественно, не смогла устоять… Дарио молча нахмурился, причем был удивлен настолько, что перестал смотреть себе под ноги. «Девушка? Сексуальная? Не смогла устоять?». Элодия, не обращая на его шок ни малейшего внимания, бесцеремонно разгладила пальцем морщинки между его бровями: — Ранние морщины будут, не хмурься. Так вот, она втянула меня в это гнилое дело и из-за нее я начала не только принимать, но продавать. Но, небеса, но как же она всё-таки языком работала… Приход был больше, чем от героина. — Элодия понизила тон, поднимая брови и со знающим видом закивала, усмехаясь. Дарио смущенно кашлянул и едва удержал ее на руках, когда перецепился через выпуклую плиту на полу. «Языком…» — Вряд-ли эта картинка теперь скоро покинет его разум. — В общем, когда меня нашла Рин, пришлось быстро кончать со всем этим. Мы скомкано расстались, кажется, Гадна мне угрожала. Ну это потому что я подставила ее перед отъездом. Насколько я знаю, она год назад передознулась в тюрьме. — Элодия пожала плечами, хотя в ее глазах, что всегда искрились подобно северному сиянию, промелькнул укол неподдельной боли. Очнувшись от шока, произведенного фактом пола ее бывшей девушки, Дарио поморщился от собственной забывчивости, ведь где-то в биографии Канаверо это уже мелькало. Да и вообще, почему это должно его удивлять? Прибыв, наконец, к месту назначения, он поставил ее на ноги и достав набор отмычек из кармана бежевых брюк в тон пиджаку, Конте пожалел единственный свой костюм и не стал садиться на колени. Замок с виду старенькой двери, поддался со второй попытки и взяв Элодию за руку, Дарио быстро втянул ее за собой внутрь. — Ловко. — улыбка сошла с ее губ и на замену ей пришла растерянность — вероятно, постарался быстрый метаболизм. — Мы где? — Сейчас увидишь. — На самом деле, Дарио подумал привести ее сюда, чтобы тщательно отпоить и позволить с удобством проблеваться, а потом накормить, ведь голодный желудок станет болеть. Однако то, что Элодия понемногу приходила в себя, более связная речь при последнем рассказе это подтверждала, добавляло неловкости. И как, теперь, объяснить ей свою несуразную… заботу? Но Дарио не был бы собой, если бы не был нахалом, а потому прикинувшись, что не понимает какие вопросы одолевают Канаверо, включил в помещении свет. Кухня была просторной, начищенной до блеска металлических поверхностей, с серыми стенами и низкими потолками. Элодия, не дожидаясь приглашения, запрыгнула на столешницу и с интересом огляделась. Отыскав стакан, Дарио наполнил его питьевой водой и не утруждая себя вежливостью, отдал приказ: — Пей — Удивительно, но Элодия не стала спорить. Болтая ногами, она изучала содержимое шкафчиков, пока Конте направился к холодильнику — запертой на ключ, небольшой комнатке с продуктами. Вскрыть и этот замок тоже не составило труда и на выходе Дарио прихватил с собой какие-то фрукты. Там же стояли баночки похожие на детское питание, которые поразмыслив, он тоже взял с собой. — Ты же в курсе, что я не умею готовить? — Вдруг поинтересовалась Элодия, оглядывая его серьезным взглядом. — Я тоже. Поэтому ты будешь есть, — Конте взглянул на корзину в своих руках. — Банан, детское яблочное пюре и сухари, которые я сейчас поджарю. При отравлении, пусть и не пищевом, самое то. Технически у тебя не отравление, но тебе, в любом случае, надо поесть. Все еще не до конца контролируя собственное поведение, Элодия сложила руки на груди и смешно надула губы, дожидаясь своего запоздалого ужина. Запечь хлеб с помощью тостера не отняло много времени и заботливо очистив банан от кожуры, Дарио уложил яство на тарелку, а к баночке на поднос приложил чайную ложку. — Прошу, Элодия-ханым. — шутливо используя уважительное санвилийское обращение, он протянул ей поднос, но она не отозвалась, что-то увлеченно разглядывая у себя на ладонях. Святые звезды, он ненавидел эти спонтанные моменты, когда вдруг резко отмечал как она красива. Сейчас был как раз один из них, когда Дарио замер и разглядывал ее, словно видел впервые. Будто у него были долгое время закрыты глаза, а сейчас, когда ему наконец удалось разомкнуть веки, перед взором стояла лишь она. Как навязчивое видение, неисполненная мечта, влекущая за собой, идея. И становилось плевать на растрепанную прическу, которая и так придавала ей ее истинный шарм, как и на все остальное. Оставались лишь природные непослушные рыжие локоны, широко распахнутые фиолетовые глаза, обрамленные пушистыми ресницами и то застенчивая, то неприлично широкая, то забавная, то хитрая, то добрая,ееулыбка. «Я просто отвратителен.» — Вновь поймав себя на дурацких мыслях, которые все никак не получалось изгнать из разума, Дарио тяжело вздохнул, как в последние недели часто делал — плохая привычка, появившаяся вслед за этой непутевой девицей. В миг потеряв всякое терпение, ведь чувствовал он себя если не больным, то помещавшимся пятнадцатилетним мальчишкой, особенно с этим идиотским подносом в руках, Конте с грохотом опустил его рядом с Элодией и от невозможности сделать что-либо еще, выдать себя и свои мысли, привлечь ее чертово внимание… Его взгляд зацепился за рыжую косичку на ее плече. Дарио не успел опомниться, как дернул за нее и тут же выпустил из пальцев. «Мальчишка, не иначе.» — подумал он, но не успел пожалеть о своем действии. Элодия, конечно, почувствовала столь дерзкое прикосновение к волосам и подняла голову. Затуманенный взгляд изучал его, прежде чем она моргнула и взяла с подноса яблочное пюре. — Спасибо. — запоздало проговорила она тихим голосом и Дарио поник. Он одновременно опасался ее бурной реакции, но такое заторможенное состояние бесило его гораздо больше. Возможно, виной тому был довольно долгий и тяжелый рабочий день, а, возможно, чувства, которые про себя он все еще называл дебильными. Вероятно, усталую, но клокочущую злость вызывало все вместе, включая Файзу с ее вечеринкой и ее последствиями для Элодии. Однако думая в этом направлении Дарио быстро нашел того, на ком ему можно было от души отыграться. Он давно грезил об этом, но огорчать… А, впрочем, это уже не имело значения после произошедшего этим вечером.

***

Изучив его расписание заранее, Дарио направился к комнатам персонала, точно рассчитав время. Темное по своей природе, и жестокое, предвкушение переполняло его. Отчего он, прислонившись к стене в небольшой простенькой комнаты, снял пиджак, повесив его на вешалку и принялся закатывать рукава. Элодию Дарио покинул вскоре после того, как она доела импровизированный ужин. Возможно, следовало провести ее до номера, но она все больше приходила в себя, что не могло не радовать, но то каким ее взгляд становился с каждой минутой — все более осознанным, немного пугало его. Канаверо не была дурочкой и, если бы он остался, наверняка бы все поняла. Но что-то Дарио сдерживало, он не мог открыто проявить очевидную симпатию, которая стремительно переростала в нечто большее. Происходящее являлось тому абсолютным и бесспорным доказательством. Дверь открылась спустя пару минут и вошедший парень, замерев не секунду — его явно напряг включенный свет, ступил вовнутрь. Вероятнее всего, он успокоил себя тем, что кто-то просто забыл выключить его. К его сожалению, это было не так. Дарио тихо стоял за дверью, так что его ничего не выдало и наблюдал за тем, как Флавио раскладывает какие-то вещи в шкафу. Упиваться его неведеньем быстро надоело, так что он ногой захлопнул распахнутую дверь и аккуратно закрыл на защелку, лишая жертву возможности сбежать. К тому же, нападать со спины было низко даже для него. Флавио тотчас же обернулся, замечая скучающего с виду, Дарио. Тот же цеплял каждую эмоцию, что отражалась на лице юноши — удивление, узнавание, опаска. Несомненно, будет весело. — Вы…? — Все-таки, он был хорош в своей роли, учтивый даже в подобной ситуации, хотя им явно овладевало смятение. От Флавио не укрылся и его пиджак, висящий в углу комнаты, что подсказало ему, что разговор не будет коротким. Парень в миг похолодел — желваки заходили на скулах, а пальцы рук, сложенных перед собой, побелели от собственной хватки. — Я. — Дарио усмехнулся, не скрывая намерений — плотоядно, порочно. Однако подошел ближе и протянул руку для рукопожатия. Все же требовалось же с чего-то начать. Флавио оглядел его с ног до головы, оценивающе, но все же имел глупость протянуть свою ладонь в ответ. Конечно же, Конте не колеблился, прежде чем крепко схватить ее и вывернуть. Свободная рука, спрятанная в карман, уже давно сложилась в кулак и Дарио сделал то, что ему практически снилось — с размаху вмазал им по лицу парня, наверняка выбив парочку зубов. Флавио отреагировал быстро, пусть и поморщился от острой боли. Из его разбитой губы потекла струйка крови и его глаза сверкнули гневом. О, похоже здесь не только у него проблемы с агрессией. На его выпад парень незамедлительно ответил — качнул головой и лбом ударил в нос. Дарио отшатнулся, выпуская его руку из цепкой хватки.«Сучий пес, хорошо бьет»— ухмыльнулся пуще прежнего Конте и прикоснувшись к пострадавшему месту, оглядел кровь на пальцах. — Что вам от меня надо? — Флавио встал прямо, словно пытался показать, что драку продолжать не намерен. Однако это было не ему решать и Дарио стремительно приблизился к нему, хватая за грудки. Парень был к этому готов, но не мог противостоять его несомненному превосходству в физической силе, а потому попытался снова замахнуться кулаком, но Конте больше не тормозил. Первый удар он ему лишь позволил, потому что играл, первая же кровь знаменовала начало настоящего боя. То, чего он хотел с той секунды, когда услышал как ублюдок осмелился душить Элодию, приговаривая при этом что-то бредовое. Дарио увернулся, и приложил Флавио о шкаф, отчего тот с треском ударился о стену, а сам парень заморгал. Он ударил еще раз, на этот раз ухватив его за волосы спереди и впечатал головой в стену. Мог бы повторить, но не хотел избивать человека в отключке — никакого удовольствия. Предсказуемо, стоило Конте отпустить его — Флавио повалился на пол, не сумев от боли, удержать себя на ногах. Дарио фыркнул, чувствуя как горячая кровь затекает в рот и не постеснялся добавить ногой, и повторно для закрепления эффекта. И черт с ним, что бить лежачего неприемлемо. Флавио ведь хватило ума поднять руку на женщину, значит низость для него — обыденная вещь, и он всецело заслуживает к себе такого отношения. В мгновение ока парень извернулся и ударил его лодыжкой по ногам, заставляя упасть навзничь. Дарио этого почти ожидал и быстро перекатился, безжалостно обхватывая ладонями чужое горло. Он медленно сел сверху, наблюдая за тем как во взгляде Флавио медленно проносится осознание. — Э-х-то в-все из-за… Эло-дии, да? — прошипел парень и широко улыбнулся, отчего стало видно окровавленные зубы. — Пон-х-равилась? — От ярости, вспыхнувшей с новой силой, Дарио едва не сломал ему шею, но вовремя остановился. Флавио сплюнул кровь и выбитые зубы, слабо пытаясь спихнуть его с себя. Он уже догадался, что ему не выйти из схватки живым, а потому использовал последнее, что имел, чтобы дать сдачи. — Она, кх-кх, и правда х-хороша. Тра-хается, как дикая ш… — начал парень и Дарио быстро вышел из себя, слушая это отродье. Заручившись целью превратить и без того не самое обаятельное личико Флавио в кровавое месиво, Конте начал методично выбивать из него сладостные хрипы и ломать кости. Кулак врезался в его лицо раз за разом, не жалея сил и сбивая костяшки пальцев в кровь. Остановившись, чтобы перевести дух, все еще ослеплённый злобой, Дарио удивился тому, что Флавио сумел открыть один глаз и ещё оставался в сознании. Кровоточащие ссадины и синяки покрывали добрую часть его раскрашенной мордашки, а правый глаз заплыл, челюсть же была и вовсе сломана. Конте был однозначно доволен своей работой. — Ты чертовски прав, в первую очередь, это из-за Элодии. — вздохнув, скучающе признал он, однако в голове родилась идея гораздо лучше. Дарио без проблем мог самостоятельно растянуть удовольствие на подольше, но что для любого шпиона Картринского клана являлось самым главным страхом в жизни? Оказаться в плену у врага. — Однако, как патриотичный член Марбэлийского клана, я предпочту, чтобы тебя радушно принял у себя Искар Ольв. — Подняв за воротник рубашки безвольного, но явно испуганного до смерти, Флавио, в чьих глазах отражался звериный ужас, Дарио хищно добавил. — Как ты, наверняка, знаешь, он очень тщательно следит за удобством гостей в своей пыточной.