больные

У таких, как они, адекватно быть не может. Ксено это осознаёт почти сразу же. А вот к Стенли доходит долго. Он будто бы ничего, кроме желаемого, не видит. Отчаянно борется за своё "хочу" и сдаваться отказывается. Не прогибается. Как назло, не ломается. Будто костей каркас из прочнейшего метала сделан, а стержень внутри ну точно титановый. Ксено им восхищается. И восхищение это отзывается в нём вечным огнём и мириадами звёзд, что на дне чёрных глаз загораются. Это что-то на космическом. Что-то сильнее простого смертного. Величественнее космоса, выше Эвереста и глубже Марианской. Да что там Марианской — глубже котлов адских и самой Геенны Огненной. Потому что простые законы смертных над ними не властны. Потому что порой так хорошо, что Ксено задыхается. Дышать нечем. Лёгкие вдыхают воздух, разгоняют его по всему телу, насыщая организм кислородом, но это не ощущается. От слова совсем. Говорят, раз в столетие рождаются родственные души, союзы которых создают небеса. Раз в тысячелетие появляется пара, созданная самим Дьяволом. Потому что им мир только разрушать. Такие, как они, созидать не могут. Они сами себя на части раскраивают каждый раз, стоит им сойтись в немом поединке взглядов. Ведь холод, что на дне зрачков читается, за собой бушующее пламя скрывает. Ксено сгорает в нём заживо, и, как феникс, возрождается. А ещё говорят, что нельзя зависеть от человека. Врут. Ещё как можно. Но Ксено себе маленькую слабость прощает. Смотрит из-под полуприкрытых век, наблюдает, изучает, препарирует на части и запоминает каждую особенность. Ибо гениям, как и простым смертным, тоже положены свои слабости. Он обещает себе, что остановится вовремя. Что в срок скажет "нет" и по привычке развернётся на сто восемьдесят в любой момент. Вот только каждый смертный порой — ошибается. Ксено пропускает момент, когда он обжигается. И эти ожоги оставляют внутри уродливые шрамы, заставляя кожу обуглиться, шипеть, шкварчать и заполняя лёгкие противным запахом гари. Так глубоко, что становится нечем дышать, пока сердце оседает пеплом у ног, а на языке отчётливо чувствуются его крошки. Самое страшное в мире — попытка понять другого человека. Ведь в процессе ты отбрасываешь всё, что есть ты. Ты ломаешь свои принципы, устои, ты крошишь себя на части, из этих частей пытаясь слепить другого. Теряя себя. И после подобного уже не возвращаются. Чужой образ родниться с твоим, приспосабливается, мимикрирует, деформируется, словно гибкий метал, постепенно меняясь. И никогда к себе "прежнему" не возвращаясь. Не положено. Поэтому самое страшное в мире — потерять себя. Ксено осознаёт свои ошибки слишком поздно. Потому что пламя, которое ничто в мире потушить не может, сжирает его первым. Огонь, что горел внутри и давал силы идти в новый день с гордо поднятой головой, из друга в недруга превращается. Он плавит стержень, заставляя Ксено впервые прогнуться. Заставляя падать. Потому что больше каркас ничто не держит. А падать чертовски больно. Жар вытесняет воздух из лёгких. Он везде. И Ксено по новой задыхается в его объятиях. Про таких, как они, пишут книги. Картины, романы, стихи, и прочий бред. Лгут. Подобные вещи передать те чувства не в состоянии. Чтобы их понять, надо хотя бы одну десятую этой боли прожить. С ней походить, прочувствовать, попытаться принять и сдаться. Потому что такое не выдерживают. Такое в сердце не хранят. А, за неимением другого варианта, прячут куда подальше в самые потаённые уголки сознания. Прячут от себя же, чтобы забыть и больше не возвращаться. Ксено возвращается. Как истинный мазохист лезет в рану ногтями, сдирая только затянувшуюся, покрывшуюся лёгкой коркой кожу. Чтобы снова запачкать руки в крови и смотреть, как чёртов белый окрашивается в ненавистный красный. В Ксено ненависти на всё человечество с лихвой хватит. Он сам удивляется, как простое тело такую концентрацию боли выдержать в состоянии. Стенли, вот, не справился. Пришёл, голову склонил, решил найти покой в другом человеке. И это теперь аукается обоим, заставляя сердце биться о рёбра птицей пойманной и пропускать удары. Их жизнь — сполшная линия с режущим уши "пиип" на фоне. Потому что все взлёты и падения уже пережиты. Дальше — уже нечего. Ксено смотрит, как догорает последнее совместное фото из одной из конференций. Языки пламени пожирают присутствующих на снимке людей, но взгляд всё так же прикован только к нему. Вместе с фотографиями огонь пожирает и самого Ксено, оставляя на месте некогда сильного человека руины и пепелище, на котором больше ничто не взрастёт. Самое страшное в мире — любить слишком сильно. Потому что из-за этой больной любви ты теряешь самого себя.