But there's no happy endings not here and not now

Его здорово штормило. Даже вопроса не стояло о том, произойдёт ли что-то не то. Только о том, через какой срок. Оно произошло, когда желание искоренить, полностью выжечь из мира собственную личность, поднялось выше обычного, сугубо физического уровня. Наверное, можно было объяснить произошедшее его заключением, фактическим отделением от внешнего мира — на протяжении долгого, долгого времени, информационной изоляцией. Чувством запертости. Частично — компанией Достоевского, на которого, впрочем, он и не думал перекладывать груз ответственности полностью. Быть запертым в собственном сознании оказалось непросто. Быть запертым — и иметь возможность глядеть в его сознание — смертельно, хоть и всё ещё недостаточно. Так что было совершенно очевидно, что произошедшее исказит его, лишит маяков. Дезориентирует. Так и произошло. Только никто не заметил. Как и недели его отсутствия, когда он просто не выходил на работу, валяясь на футоне в собственной квартире, прокручивая в голове прошедшие в тюрьме разговоры, планы, идеи — новые и прошлые, путаясь между своими мыслями и Достоевского, утопая в болезненном, хаотичном потоке идей. Как и новых бинтов, десятков новых шрамов, когда он вернулся в агентство. «Суицидальный ленивый придурок» — максимум реакции, которую он получил от Куникиды. «Есть люди, которым просто нравится боль» — равнодушный комментарий Йосано. А ведь он даже не особо любил боль. Скорее, зависел от неё, желал, как частичку неизменной, вечной тьмы, конечности, к которой всегда стремился — и которую никогда не мог обрести в полной мере. Только никто этого не понимал. Это-то и бесило больше всего. Он, блять, умирал, он гнил заживо — и никто этого не замечал. Агентство работало как часы, как и прежде, каждый новый день, на работу к восьми, Ацуши со своими тупыми невинными глазами, Рампо со своими нелепыми сладостями, Куникида дурацкий абсолютно со своей моралью — всё как обычно, как всегда, как прежде, затхло, буднично и пусто. Какие-то глупые дела, которые даже разгадки не стоят, в которых даже Рампо скучает. Какие-то деловые встречи. Серость, бессмысленность, пустота. И от пустоты этой ему отчаянно хотелось скрыться, исчезнуть-исчезнуть-исчезнуть. Хотелось закончить всё наконец. Но он уже давно понял, что, кажется, не сможет убить себя — тупой инстинкт самосохранения, природная живучесть, удачливость или неудачливость — не понять. Это больше не раздражало и не расстраивало — просто было с ним, как данность. Иногда он стремился к чему-то подобному — но, скорее, просто по инерции. Снова попытка — вовсе не всерьёз, ничего страшного. Несколько глубоких порезов вдоль других, уже заживших — боль здесь, вспыхивает как положено, кровь стучит в висках, темнеет в глазах, но этого недостаточно. И никогда не будет. Но именно в этом состоянии, прислоняясь спиной к холодному кафелю в собственной ванной, расфокусированно глядя на собственную кровь, он подумал… Может, ему необязательно было умирать физически. Может, хватило бы и смерти моральной. Может быть, если бы ему удалось опуститься на дно, он действительно ощутил бы потерю собственной личности — и растворился бы наконец в небытии. Вот только это было вовсе непросто. Учитывая его прошлое — и вовсе почти невозможно. Совершить что-либо, способное исказить его моральный облик ещё больше, что-либо, с чем он сможет пересечь черту. После работы в мафии… Что ж, нужно было хорошо постараться, чтобы прыгнуть выше прошлых своих грехов. Хотя идеи у него, конечно, были. Можно было устроить много всего. Подставить агентство, снова поиграть с Фёдором, поработать на мафию — но всё это он уже делал. Можно было, наверное, убить Ацуши — но этого было недостаточно, просто убийство ребёнка — нет, он знал, что этого недостаточно. Он думал, возможно, о том, чтобы предать доверие, но это было просто смешно, ведь предавал он уже сотни раз, и без сомнения мог сделать это снова, лгать всегда было удивительно просто. Идея пришла позже и совершенно случайно. Пришла после того, как Сигма прошёл экзамен и вступил полноценно в агентство. Пришла во время обеденного перерыва, когда он, спокойно улыбаясь наружу, в очередной раз прокручивал в голове варианты собственной смерти — взять ёбаный нож, воткнуть себе в глаз и закончить всё наконец, отнять у Куникиды пистолет, выстрелить себе в рот, забрызгать кровью и мозгами всю эту забегаловку, никогда не слышать ни тупых, высокомерных плевков-высказываний Куникиды, ни нытья тигра, сдохнуть за их обеденным столом — и пусть разбираются с этим дерьмом. Сигма тогда сказал что-то… типично своё, Сигмовское, жутко очаровательное — он не вник сразу, глубоко в мыслях осколком чашки перерезая себе сонную артерию, включился позже, и кажется, Сигма говорил что-то о том, что никогда не пробовал окономияки, и говорил, что ничего вкуснее не ел в жизни. Осаму лишь вежливо улыбнулся на подобное, лживо кивнул, поддерживая разговор с привычной лёгкостью, ни словом ни делом не выдав настоящих своих мыслей по этому поводу. Потому что Сигма, конечно, разумеется, не ел ничего вкуснее в своей жизни. Потому что жизни как таковой у него и не было. Потому что смотрел на всё с мягким, осторожным, невинным совершенно интересом, и также относился. Тогда ему пришло в голову, что он вполне может эту детскую лёгкость, наивность, этот живой интерес у него отнять — перевернуть ситуацию, перевести в совершенно новое русло. Ему хватало испорченности, чтобы задуматься о таком — и кажется, хватало, чтобы провернуть всё это, осуществить свой план. Дазай чувствовал, что улыбается совсем нездорово. Чувствовал, что у него жар, чувствовал, как схлопывается тьма вокруг, а собственное подступающее безумие уже не является вопросом. Он чувствовал, что улыбка крошится, трескается, как старая керамическая маска кицунэ из тех, что используют на карнавалах. Он практически убедил себя в том, что все заметили это и поняли, почти поверил, что они предпримут что-то и разберутся, и как-то справятся с его воспалённым сознанием, не дадут наделать глупостей, совершить ошибку, остановят, (хотя с чего бы теперь?) от неизбежного падения. А в конце обеда Ацуши улыбнулся ему совершенно искренне и сказал, что давно не видел его в таком хорошем настроении.

***

Всё было до смешного просто — ошибиться негде, негде особо напрягаться. Дазай с самого начала решил, что не будет брать его силой — он, конечно, мог бы, и вряд ли бы Сигма с его явным посттравматическим синдромом мог бы дать ему отпор, но это было слишком скучно — и можно было сделать интереснее, и намного хуже на более глубоком уровне. Так было даже лучше. Было очень просто добиться того, чтобы в голове Сигмы появилась мысль о чём-то подобном. Простая манипуляция, банальный расчёт времени, когда никого не будет в офисе, но будет сам Сигма, по старым привычкам задерживающийся допоздна и желающий выполнить на максимум не только работу, но и окружающих. Дазай пришёл за пару минут до времени, когда юноша собирался уходить — тоже банальный расчёт: можно было устало бросить удивлённое «я думал, ты уже ушёл» — и скрыться в кабинете Йосано, подогревая чужой интерес. Это нельзя было назвать даже манипуляцией. Было совершенно очевидно, что Сигма не уйдёт просто так, что захочет заглянуть — и поговорить, что напорется взглядом на обнажённый, обмотанный бинтами торс — и руку, с которой он успел бинты снять. И, хотя увидеть удивление и сожаление на его лице было забавно… Всё также очевидно. Как и желание, предложение помочь — очевидно и предсказуемо. Дазай тогда дёрнул плечами, нехотя передавая ему бинты и протягивая вперёд руку, позволяя касаться себя, позволяя обрабатывать и бинтовать новые порезы, подняв голову и безразлично глядя в потолок. Было проще некуда, потому что — он знал, его тело, несмотря ни на какие порезы, всё ещё выглядит привлекательным — и желанным для многих. Да даже не в нём было дело, просто Сигма, оказываясь в непосредственной близости от чужого, обнажённого наполовину тела, оказываясь впервые в подобной ситуации по своему выбору, не сможет избегать очевидных мыслей — и по поджатым губам, по розовеющим щекам на бледном лице, Дазай понимал, что прав. Бывший управляющий казино привык избегать вопросов. Тактично молчал всё то время, что они меняли бинты, молчал, когда Осаму потянулся за рубашкой, позволив промелькнуть на лице вполне искреннему болезненному выражению — разумеется, спланировано. Сигма спросил только: — Тебе правда нравится боль? Вот и первый интерес. Дазай тогда только улыбнулся. Один ответ — и Сигма в ловушке, выбраться никак не получится, план будет приведён в исполнение. Но вины он не чувствует. — Нет. В тот, первый вечер, он ограничился этим, коротко поблагодарив явно расстроенного юношу и отправляясь в ближайший бар. Простые, почти детские манипуляции. Психологические уловки, ходы, как в шахматах, ничего сложного, но понял бы только Достоевский. Ведь Сигма, как ожидалось — восприимчивый и сочувствующий, очевидно, обладающий высокой способностью к эмпатии, не сможет просто оставить ситуацию, начнёт приглядываться, многое замечать — и захочет исправить. Иначе и быть не могло. Просто из благодарности, интереса и смутного, неосозноваемого пока влечения захочет быть ближе, захочет помочь. И Дазай знает, что будет именно так — и позволяет ему приближаться, раз за разом ставя в очевидные ситуации, заставляя думать, что он сам выбирает происходящее, заставляя совершать первые шаги и давая этим лживое ощущение безопасности, которой у него не было — и никогда не могло быть. Дазай ведёт его совершенно осознанно, полностью направляет мысли, контролирует всё — и закономерно, очень легко приводит к принятию собственных желаний. И зовёт в гости. Сигма соглашается. И когда Сигма, взволнованно хлопая пушистыми ресницами, опускает руки на его плечи, когда тянется к его губам, и Осаму вполне ясно слышит бешено трепыхающееся чужое сердце, понимает… Он заберёт у него это. Заберёт это волнение, заберёт его первый настоящий поцелуй, первый раз — он заберёт у него всё, что сможет, и ничего ему не оставит, обманет, предаст. Хорошо. Звучало просто отвратительно — значит так и нужно. Дазай раздвигает языком горячие губы, соскальзывает в чужой рот, углубляя поцелуй, распаляется только видимо, ни на секунду не переставая продумывать и анализировать. Тут важно было не переборщить, не пройти грань, не напугать его напором — и, кажется, у него хорошо получалось — или, по крайней мере, работало на него заранее выстроенное доверие. Они опускаются на диван и Сигма растерянно убирает за ухо растрепавшиеся волосы, облизывая губы и пытаясь восстановить дыхание. — Тебе нравится? — спрашивает он, опуская руки ему на плечи и кусая губы, явно ждёт подтверждения, явно хочет больше слов… Осаму не видит причин не подыграть немного. — Ты просто охуенный, Сигма, — горячо отзывается он, соскальзывая губами вниз — по скуле и к шее, вызывая новый рваный вздох. Ему не становится стыдно, ему не становится не по себе от того, насколько восприимчиво отзывается на касания юноша, он наблюдает — играет свою роль, прохладно анализируя в голове реакции, отмечая понятные только ему эффекты. Сигма — очевидно, вовсе не приучен к удовольствию: дышит суматошно и часто, задыхается, не знает, куда деть руки, не знает, что делать — зато действительно подкупает реакцией: просто очаровательно стонет, прогибаясь и запрокидывая голову, неловко сжимая в пальцах его волосы от поцелуя на своей груди. Дазай не чувствует интереса — но чувствует закономерный жар внутри, ведёт языком от груди к его уху, оставляя пошлый, влажный след на его теле. — Хочешь продолжать? — шепчет он, легко задевая зубами его ухо, ведёт перебинтованной ладонью по рёбрам, спускается к животу, но пока намеренно не опускается ниже, хотя видит, что желание сквозит уже вполне явно — просто Сигма пока не уверен, как с ним быть. В ответ получает новый согласный стон — ах, ну что за прелесть. Он продолжает развлекаться — увлекает в поцелуи, оставляет засосы, на пробу прикусывает тонкую кожу на шее, получая искреннее удовольствие от реакции, порой случайно опускает колено между его ног, касается, вызывая неясное желание ближе податься, бёдра вскинуть навстречу… Осаму не делает первый шаг, желая получить максимум от прелюдии и поиграть ещё немного, прикидывая про себя, сможет ли заставить его умолять. Наверняка его способностей на подобное хватит, но есть также шанс, что Сигма просто отключится от эмоций — он и так не слишком хорошо ориентируется… Но это добавляет Осаму интереса. Когда Дазай, вдоволь наигравшись, опускается и касается языком его члена, Сигма дезориентирован достаточно для того, чтобы хоть как-то затормозить его, дать себе время, принять, привыкнуть — и Дазай с удовольствием ловит в ответ изумлённый, очевидный в своём удивлении стон. Конечно, Сигма далеко не девственник — после всего, что он пережил до попадания в казино, это очевидно всякому, кто хочет видеть, но в контексте эмоций, реакции на удовольствие… что ж, даже вопроса не стояло. Удовольствие — эта таинственная сторона жизни, полностью прошла мимо, оставляя ему только боль и разочарование, печаль и страх. Дазай знает, что перепишет весь его опыт — создаст новую страницу и новую сторону его личности. При этом действуя вовсе не во благо, просто из собственной прихоти, из интереса и желание сломать что-то — не только в нём, но и в себе самом. Отсасывает Дазай с искренней отдачей. Сигма задыхается, сжимает его волосы между пальцами, зажимает рот ладонью. Подаётся бёдрами вперёд, осторожно пока, просительно прогибаясь, желая — и не получая — большего. Это тоже намеренно. Конечно, он мог бы забрать полностью, мог бы довести его в несколько движений, темп быстрый взять, языком работать — но здесь хочется иного. Хочется довести его — заставить шагнуть за край, заставить сорваться, разбить сдержанность. Осаму знает, что справится. Сигма очевидно не сможет противиться удовольствию, сдерживаться теперь, впервые за долгое время получая что-то для себя, получая нечто, ориентированное только на него и ему принадлежащее, отчаянно желая ещё, желая всего и сразу. Дазай намеренно приостанавливается, мучает его, тело руками оглаживает, с абсолютно, неадекватно пошлым звуком выпуская его член изо рта. Обхватывая губами снова, играя, глядит на него из-под густых ресниц, забирая и сохраняя в голове огонь в его глазах, искреннее, туманящее разум желание, когда Сигма, очевидно, сам от себя подобного не ожидая, сжимает пальцы в его волосах и резко дёргает на себя, насаживая горлом на свой член, перебивает дыхание. Дазай касается носом жёстких волос на лобке, прикрывает довольно глаза, послушно расслабляя саднящее горло — и принимает его темп, искренне радуясь тому, как легко удалось напороться в нём на случайную, подогреваемую нетерпением жестокость. Он позволяет удерживать себя за волосы, даже стонет в ответ на нетерпеливые рваные толчки, напрягает горло, стремясь доставить больше удовольствия, позволяет трахать себя размашисто и резко, подталкивает ближе к краю, и, конечно, заводится сам — да только это вовсе не важно. Отстранённо думает, что немного не подумал над концепцией развращения Сигмы — наверное, можно было бы сделать интереснее и провести его планомерно по каждому из семи смертных грехов, но быстро понимает, что подобная идея даже не принадлежит ему в общем смысле — является отголоском голоса в его голове, который и без того звучал слишком громко в последнее время… Упасть в эту мысль он не успевает — Сигма кончает с протяжным стоном, насаживая его на себя, запрокидывает голову. Дазай устало выдыхает через нос, глотает, отстраняясь и хмыкая про себя, быстрым взглядом оценивая степень содеянного. Алые щёки, дрожащее после оргазма тело, спутанные волосы, перебитое дыхание… Всё ещё недостаточно для того, чтобы останавливаться. Сигма тянет ладони к его лицу, наклоняется и в поцелуй увлекает, и Дазай понимает, что достаточно, похоже, не будет. Ещё какое-то время они целуются — и есть что-то до ужаса развратное в том, чтобы после произошедшего касаться своим языком его, наблюдать за желанием этим, ловить губами новые стоны. В какой-то момент он снова оказывается сверху — и знает, что Сигма возбуждён достаточно для того, чтобы они могли продолжить, и знает, что они продолжат — только для плана всё ещё кое-чего не хватает. — Ты в порядке? — интересуется он, разрывая поцелуй. Дышит тяжело, полностью, впрочем, дыхание контролируя — и в самом деле любуется этими разметавшимися по подушке волосами и губами искусанными. — Хочешь продолжать? — Да, — Сигма закидывает тонкие руки ему на шею, жарко дышит, то и дело облизывает яркие губы. — Очень. — Я должен убедиться… — Осаму плавно касается ладонью его щеки, — я знаю, что с тобой случались плохие вещи прежде. И не хотел бы, чтобы ты боялся этого со мной. — Но я… — юноша растерянно сводит брови, но его возбуждения вполне хватает для того, чтобы не упасть в пугающие воспоминания полностью. — Я думаю, всё будет в порядке. Ты не хочешь?.. — Я просто не хочу, чтобы ты волновался, — ласково улыбается Дазай, прекрасно зная, что и на притворную заботу, Сигма, в подобной ситуации, ещё не отошедший от отголосков прежнего удовольствия, поведётся очень просто. — Подумал, если тебе захочется я могу дать тебе что-то… Чтобы было легче расслабиться. Но если ты будешь в порядке, мы — разумеется — обойдёмся. Дазай наклоняется, коротко касается губами его губ. Секунда — короткое раздумье. Он знает, что Сигма согласится. По многим причинам, одна из которых — сомнение. Он напомнил ему о страхе перед сексом, перед неизбежной болью, он заставил его думать, что можно не справиться с паникой. А Сигма очень, очень не хочет паниковать при нём. Он хочет, чтобы всё было как нужно — и как лучше. Он примет всё, что угодно. И Дазай пользуется этим, передавая ему пару таблеток и стакан воды. Они действительно помогут расслабиться. Помимо этого — до предела обострят ощущения и без того чувствительного тела, поднимут градус возбуждения выше разумных пределов. Дазай глядит, как легко юноша принимает неизвестные препараты, и в груди действительно ворошится что-то, отдающее отвращением к себе самому, потому что накачивать Сигму, конечно, было вовсе необязательно, но слишком желанно — и необходимо для плана. И Сигма позволяет ему раз за разом проворачивать подобное. О, он просто сойдёт с ума от удовольствия. Дазай сразу замечает признаки — учащённый пульс, расширенные, чёрные зрачки, полностью поглотившие радужку, новая волна возбуждения — таблетки подействовали. Он наклоняется и находит где-то на полу смазку, щедро льёт себе на ладонь. Липкие пальцы соскальзывают в чужое тело удивительно легко: Сигма не зажимается, действительно не чувствует страха, лишь просительно раздвигает колени, запрокидывая голову — Дазай намёк понимает и подаётся ближе, оставляя на нежной шее новый укус, очередную свою метку, которых на его теле и без того уже достаточно, но… Что ж, он действительно получает от происходящего удовольствие, переписывая чужое восприятие, оставляя следы собственного присутствия — не только на теле, но и в морали, и в душе Сигмы, совершенно осознанно совершает каждое из своих действий, не даёт ему времени на анализ и принятие, легко находит пальцами выверенный, нужный угол — от которого Сигма ломается окончательно — задыхается и — воет от наслаждения. Дазай только ухмыляется, зализывая новый укус, продолжая трахать пальцами разработанное, сжимающееся вокруг колечко мышц, отстраняется и наскоро оглядывает собственное творение, бледную кожу, покрытую тёмными следами, искусанные губы, яркие щёки. Пожалуй, ради такого Сигмы он вполне готов был потерять остатки своей морали. Второй раз Сигма кончает от пальцев внутри себя, но этого катастрофически недостаточно — и Дазай знает: достаточно не будет, пока не кончится действие препаратов. — Дазай, я… Пожалуйста… Можешь, продолжить? — просит он, вскидывая узкие бёдра навстречу. Осаму улыбается. Тон, конечно, очаровательный — и он — разумеется, продолжит, как только получит своё. Он всё ещё не услышал мольбы. Он сдержан достаточно для того, чтобы позволить себе эту последнюю прихоть, немного поиграть, но уж точно заставить его хотеть, заставить его желать собственного члена внутри как он не желал ничего в жизни. И Сигма подчиняется, теряет контроль, теряет остатки гордости — и ведётся, и просит его снова и снова, тянет имя, подаётся навстречу, подставляется под поцелуи, совершенно чарующе теряя остатки человеческой осознанности. Только тогда Дазай спускает собственные брюки, приподнимает его бёдра, и одним резким толчком входит в расслабленное, дрожащее от удовольствия тело: Сигма не мешает ему, прогибается в пояснице, просительно и устало подставляя бёдра под его движения, предлагая больше, предлагая быстрее. Осаму не видит смысла ему отказывать — останавливается ненадолго только затем, чтобы перевернуть его, поставить на колени и снова вогнать член внутрь, сходу переходя на рваный, быстрый темп, от которого у юноши окончательно срывает крышу. Сигма падает грудью на диван, вскидывает бёдра, Сигма стонет от каждого нового толчка, всхлипывает, задыхается — теряется полностью, даже тень осознанности гаснет в несдержанных стонах, в просительном, звенящем, очень пошлом «Да-за-ай». Осаму и сам чувствует, что рациональность впервые за всё время отходит куда-то в сторону. Отступает возможность анализировать, возбуждение заволакивает разум опасной, чёрной дымкой, пока он берёт его сзади, жёстко и резко, как они оба того хотят, пока комната наполняется пошлыми шлепками — ударами тела о тело, жалобными стонами и собственным тяжёлым дыханием. Дазай чувствует, что ему недостаточно происходящего. С каждым новым толчком хочется идти дальше, хочется найти предел, хочется сотворить нечто непоправимое — и в глубине души он понимает, что остатки морали закономерно растворяются под давлением животной похоти, желанием преступить черту. Отпускать контроль или нет — пока не ясно, и он опускает руку, зарываясь пальцами в двуцветные волосы, тянет рывком на себя, впиваясь в уставшие губы жадным, резким поцелуем — и Сигма открыто стонет в его рот, целует его в ответ. Наверное это в итоге и удерживает его, не даёт преступить черту. То, что Сигма целует его самостоятельно, хотя сил едва хватает, чтобы на руках приподняться, то, что кончает от его члена внутри, и, не слова ни говоря, разворачивается, забирает в рот — и его не нужно об этом просить, он делает всё сам, даже после того, как получил свою порцию удовольствия, просто потому, что… Что? Дазай смотрит на него нечитаемо, кончает на приоткрытые губы, зарываясь пальцами в спутанные волосы. Сигма принимает это, прикрывает глаза. Осаму передёргивает от неясного холода. Возбуждение понемногу отступает — и возвращается тьма. Он опускается на диван рядом. Поворачивает голову, на физическом уровне ощущая, как возвращаются, роятся, множатся тёмные мысли — не имея никаких сил, чтобы контролировать их. Вот, это всё сделал он сам. Сигма, обычно аккуратный донельзя, очаровательный, собранный, спокойный, лежит теперь с ним рядом — абсолютно обнажённый, покрытый рядами засосов, укусов, с размазанной по животу спермой, искусанными губами, с синяками на поясе, на запястьях — потому что он не рассчитал силу, насаживая на себя хрупкое тело. Выглядит поломано, выглядит действительно отвратительно во всей этой грязи, и Дазаю хочется отвести взгляд, и одновременно хочется смотреть и смотреть. Внутри всё свербит от тёмного чувства. Не к нему, но к себе. Он не знает, как долго они молчат, чувствует только, что явно достаточно для того, чтобы и Сигма пришёл в себя, оценил последствия и нашёл внутри отторжение к происходящему, и нашёл разочарование — и ненависть. Но когда он поворачивает голову… — Тебе стало легче? — интересуется юноша. Поворачивает голову, смотрит совершенно осознанно своими серыми глазами. Конечно, ничего не понимает, никогда не понимал и понять не сможет, но спрашивает зачем-то. Дазай отворачивается, бесцветно смотрит в потолок. Он говорит «да», хочет привычно соврать — и понимает, что, кажется, вовсе не врёт.