Чувствуй море

Его, сука, не научили ничему. Дворовый пацан, любви не ведал и всякое такое. Привыкший сам себе пробивать дорогу в никуда, он вообще одичал. Дружба до крови, дуэли до смерти, любовь до слез и припадочной дрожи — вот че он умеет. Никакой романтики, цветов, нежности. Не дали ему такого. Побили палкой, псину уличную лишайную, пинок под зад дали и выперли за дверь. Он ото всех абстрагировался, он если дружит, то тоже без лишней хрени сопливой. У него не поведение — это сплошь оголенные импульсы, это провода с замыканием, это ебаный фейерверк. Одна ошибка, один раз оступился на канате тонком — летишь в бездну недоверия, криков, избитых до кровавых костяшек стен. Если кто-то решается его любить — этот человек обречен. Он, сука, потерян. Ему конец. Он сгинет в этом дерьме, он захлебнется в чужом больном мозгу, он умрет от передозировки чувств. Ваня, сука, Кислов. Сыночек наркомана и бедной хорошей женщины, которой просто не повезло родиться в таком месте и родить такого мальчика. Она, конечно, не мечтала о сыне, который свяжется с наркотиками, криминалом, который будет таким жестоким, таким, будто в нем умерло всё святое, живое и хорошее. Он не видит позитив. Его довести до ручки — дело пяти секунд. Он взрывоопасен — пора бы набить на лбу такую татуировку, чтобы лишний раз не подходили. Хорошо он себя чувствует лишь под чем-то. Когда рядом толпа смеющаяся, когда никаких конфликтов, проблем, гадких мыслей о будущем. Он живет в моменте. Он умрет в моменте. Лучше бы — в состоянии неимоверной эйфории. Он танцует у костра, смеется над кем-то, быстро заводится, если говорят хуйню. Он не совсем тупой. Он не терпит откровенного кретинизма. Иногда он думает, что было бы неплохо убить полпланеты за их глупость. Иногда думает, что было бы неплохо, чтобы его грохнули на дуэли. У него развязан язык. Он липнет к девочкам, кокетничает с ними, а в сущности, он пуст. Он может с ними зажиматься в тесных углах, может целоваться, пить, курить, может забывать их имя наутро. Однако, в каком бы состоянии ни был — он, сука, никогда, он никогда, блять, не позволит себе заделать кому-то сраного малыша и бросить девчонку одну. Так с его мамой поступили. Это — поступок скота. Ваня знает, что надо нести за такое ответственность. Он всячески будет косить от армии и прятаться от тюрьмы, но не от своего ребенка. Выкрутится, хули. Денежно поможет, поддержит, всё, блять, блять, блять, сделает — он не отец проклятый. Когда на тусовке у костра с тупыми школьниками одна девчонка лезет к нему в штаны, он опасливо качает головой, заглядывает в ее мутные глаза и роняет сожалеюще: — У меня нет гандонов… — Пофиг, — она снова налетает с жадными поцелуями. Ей — пофиг. Ване — нет. Он бегло извиняется, несет какую-то чушь и уходит, весь шатающийся. Это для него — красный свет. Никакой связи, если не уверен, что всё пройдет гладко. Он не подлец и не мудила конченный. Он, конечно, дурак. Но, честное слово, он не скотина последняя. Девчонка потом будет плакаться, бегать за помощью, родительские нравоучения слушать. Словом, жизнь себе испоганит. Для Вани успокоение — пиздеть с придурками и думать о том, что они все придурки. Ебаный рыбачий берег. Он садится на большой камень и смотрит на толпу тупорылых говнюков. Общность с людьми он чувствует только в состоянии полной дереализации. Когда уже немеет язык, всё как в тумане, каждое движение ватное, тело размякает и хочется уснуть на дне этого шелестящего моря, чтобы потом искали тело аквалангисты. Он только туманным взглядом следит за кричащими-ржущими-пьющими дегенератами и впервые — радуется быть как можно дальше от них. С трудом различает фигуру в голубом топе, которая отрывается от общей разноцветной массы и направляется к нему. Он эту деваху не знает, может, пару раз видал в школе, но она совсем не в его вкусе и не цепляет ничем. Она без слов опускается на соседний камень и молчит. Ваня ждет, что она ляпнет фигню и доведет его до нервного срыва. Он привык, что девчонки, в попытке заобщаться с ним, много говорят. А эта — села и молчит. И взгляд как будто не очень-то мутный. Ей невдомек, что Ваня сейчас взорвется и обматерит ее с головы до ног. Он эти две крайности в людях ненавидит до чертиков — когда они тянут тишину и когда пиздят не замолкая. За это он готов стреляться. Будь это какой другой хрен с горы, Ваня бы вызвал его на дуэль прямо здесь и сейчас, но рядом сидит светловолосая девчонка. Кто ж с девчонкой станет стреляться? — Хули молчишь? — злится он, почесывая ладонь. Лучше расчесать себя всего до крови, только бы гнев сдержать внутри. А так хочется — разразиться матами. Девчонка хлопает ресницами, поглядывая в его сторону. Кусает губу, не зная, что сказать. Потом, покачав головой, вздыхает и говорит таким тоном, словно очевидно: — Если бы я хотела поговорить, то осталась бы там, — пальцем длинным указывает в сторону костра. — Но там так уныло, что даже с камнями интереснее. Ваня немного успокаивается. Усмехаясь, протягивает руку: — Я Ваня. — Знаю, — пожимает плечами девчонка. Встряхивает волосами. — С такими не вожусь. Дурная слава. Один раз посидишь и уже поползут слушки. Гнилой город. — А че сидишь тогда? — слегка обижается Ваня. Не обижается даже, а злится немного, что о нем говорят с таким пренебрежением. — А кого тут опасаться, если все угашенные? — девушка усмехается, упирая руки в камень за спиной. — Я иногда представляю, как убиваю кого-нибудь из них. Одни просто твари, другие не уважают окружающих, кто-то домогался однажды. Так и не знаешь, кого первым ебнуть? — Тех, кто домогался? — предполагает Ваня, неожиданно вовлеченный в пространный разговор, который ему, пьяному вусмерть, кажется плодом больного воображения. — Да, хорошая мысль, — щелкает пальцами незнакомка. — Думаешь, есть в мире справедливость? — Хуй знает, — пожимает плечами Ваня. Тянет к губам сигаретку, но не зажигает. — Нет нихуя ее, походу. — Тоже так думаю, — она смотрит на собеседника с предельной серьезностью. — А если прятать труп, то где лучше? — В воде, конечно, — с легкостью чеканит Ваня, не думая о том, что у него слишком длинный язык. Он позволяет себе, загруженному мыслями и проблемами, раствориться в незамысловатом общении с миловидной девчонкой, у которой мысли слегка жутковатые, но, в общем-то, ему близкие. — Хочешь, я на дуэль вызову того, кто домогался тебя? Девушка думает недолго. Она моргает, глядя на уставшее лицо, прикрытое кудрями. Потом кивает без доли юмора: — Хочу. — Показывай. Ваня кивает на толпу. Ему даже плевать, если сейчас эта девица встанет и расскажет кому-то, что он ведет себя, как маньяк сраный. Но он почему-то уверен, как никогда — не скажет. И уверен, что он бы продолжил с ней общение, но когда будет в адеквате — чтобы убедиться, так ли она интересна, какой кажется в данный момент, когда он весь убитый. — Не, — качает головой незнакомка. — Мы это обсудим, когда ты будешь в норме. — Тогда… — Ваня чешет затылок, всё еще покусывая краешек сигареты. Та уже ломается пополам и табак сыпется на штаны, но Кислов боится оторвать взгляд от смазанного лица девчонки — вдруг она пропадет? — Может, попиздим завтра? — Суперская идея. Девчонка поднимается с камня и уходит обратно к толпе, где пытается изображать из себя общительную, увлеченную беседами и парнями старшеклассницу. Больше взгляд ее не утыкается в Ваню, словно она хранит их маленький секретик о предстоящей завтрашней встрече, которая состоится, если, конечно, этот болван не забудет об обещании. А Ваню так мутит, что он, сползая с камня, раскидывается на песке, словно в теплой мягкой кровати. И черт с ним, что завтра он весь простудится от таких приколов. Он только крутит в голове: встреча с клевой девчонкой, встреча с клевой девчонкой. А потом засыпает под шум беспокойной воды и треск костра.