"Меня сейчас вывернет!"

Комаэда Нагито — извращёно одержимый выдуманной, в каком-то смысле им самим, переменчивой концепцией всеобщей покровительствующей надеждой. Она вечна, она бесспорна, она абсолютна и чиста, даже если проведёт тебя через смердящие земли, выложенные гниющими трупами и личинками внутри, пожирающими тела, расплодившимися тут до ужасающего количества и уже занимающимися каннибализмом, не замечая разлагающиеся куски человеческого мяса из-за количества дохлых насекомых сверху. Это будет всего лишь испытанием, ступенью к надежде. Она будет помогать. Она исправит этот мир. Нужно лишь верить. Даже если эта вера давно искажена, а ты потерян во мгле, не зная в какую сторону бежать. Беги. Беги туда, куда глаза глядят. Всё будет лучше, чем отчаяние. Хотя, так ли отлично оно от надежды, если также ведёт тебя туда, где тебе место? Быть может, оно даже приятнее? Но всё же лучше, когда ты видишь только худшее и выбираешь из меньшего зла. Правильный ли выбор ты сделал, если всё вокруг одинаковое? Остаётся надеяться. Или отчаяться всё же напоследок? Одну и ту же вещь можно толковать по-разному. Вот и я, пытаясь размышлять об этом, так и не понял: поддался ли Нагито отчаянию и покончил с собой оттого или понадеялся на лучшую жизнь после смерти. Судить не мне, и ответ, если и будет нам дан, то лишь тогда, когда моё тело отделится от души, а я поплачусь за атеизм. Меня зовут Камукура Изуру и плевал я как на отчаяние, так и на надежду. Висящее под потолком тело смутило меня лишь на несколько секунд, отчего я чуть не вывернулся на изнанку, испугавшись несвойственного мне испуга. И всё же я пришёл в себя. Скорби я, конечно, не чувствую, хотя эта некогда живая туша мне хорошо знакома. Не важно, как называют это люди: знакомые, товарищи, земляки, близкие друзья, любовники, одноклассники. Никто из нас не беспокоился о конкретном обозначении наших взаимодействий. Это, повторюсь, не важно. Важно лишь то, что вместе мы проводили слишком много времени, чтобы я не мог не знать о том, что находится у него в голове. Его мысли, проблемы, переживания, вера были мне известны. Я не стремился понимать и слушать, но слушал. Я слушал, не придавая им смысла, обдумывая лишь от скуки, пытаясь выкинуть его мысли из своих. Тщетно. Я, наверное, злился, не понимал, что делаю, обдумывал и избегал встречи, но снова встречал его. Он всё улыбался мне с болезненной тревогой и тихо спрашивал: “Камукура, вы ненавидите меня, да? Так презираете, что не хотите видеть, верно?“ Он смеялся лживо, так, будто его заставляли это делать — притворяться, что всё нормально, противореча своим прямолинейным словам, обжигающим меня, плавящим что-то внутри, заставляя избегать его всё больше и больше, не в силах выносить того, что происходило внутри. Я бежал, бежал от него, как трус, боясь самого себя из-за него, не желая понимать. Единственное, что я понимал из раза в раз: скука отходила на задний план. Вместо неё вставало поперёк горла нечто другое. То, с чем сталкивался прошлый владелец тела, не я. И вот мы здесь. В тухлом, затхлом помещении, провонявшем чем-то грязным, душным, давящим, зловонным. Скоро начнёт вонять и его тело. Тело. Лишь тело. Не тот, кого я знал, не он. Только тело. Кусок мяса, ничего не понимающий, не знающий, бессмысленный. Он злил меня. Я ощутил рвотный позыв и испугался. Руки тряслись. Я всё больше осознавал. Я здесь, а он — нет. Это даже не он. Его вообще здесь нет. Его больше нигде нет. Я молча пялился в стену. Глаза не видели. В них не темнело, и я не ослеп, нет, я просто так был погружён в себя, что не замечал больше ничего вокруг. Голова болела неистово. Я не знал почему. Удар кулаком о белую потрескавшуюся штукатурку оставил след и эхом отозвался в моих ушах. Тихо, слишком тихо. Никаких звуков. Окна заколочены. Нет никого, кроме меня и отвратительного куска плоти с неестественно согнутой шеей и болтающимися вдоль тела изрезанными в кровь руками. Я не хотел смотреть, но смотрел, как будто что-то держало мою кружащуюся голову, направляя её в его сторону. Я не мог отвести взгляд. Дыхание сбилось. Я почти задыхался. Мысли затуманивались, наслаиваясь друг на друга, шелушась и ужасно зудя. Меня всё больше тошнило и я, перестав бороться с этим чувством, сблевал на пол. Из глаз неконтролируемо потекли слёзы. Я не понимал их значение, я не плакал, это происходило само собой. Тело не слушалось. Оно не моё. Я тоже точно такой же труп. Я как он. Это не имеет смысла. Почему я ещё дышу? Почему его здесь нет? Зачем? Чувства захлестнули меня. Я нашёл себя, с раздражёнными от слёз глазами, обнимая кусок мяса, с передавленной веревкой шеей, с кожей, почти ободранной до нитки на ней, с выглядывающим мясом и кровью, переставшей течь из-за остановки сердца. Глаза были закрыты в пугающем спокойствии. Белоснежные волнистые волосы падали на бледное лицо. Ещё более бледное, чем было. Похоже я в неизвестном мне порыве сорвал его, почти оторвав голову, и остался рыдать на полу. Мерзость. Я отстранился, ничего не чувствуя вновь. Порядок. Всё как обычно. Это не было важно. Я вышел из помещения, хлопнув дверью. Не мне хоронить трупы во время апокалипсиса. Пусть это сделает тот, кому есть до этого дело.