Ночь

К прослушиванию Olafur Arnalds - Gleypa okkur

А время идет, тихим шагом во тьме Крадется шепча, за ухо мне "Того что ты ищешь, тебе не найти Меня не вернуть, ты уж прости. Но сам виноват, не ценил ты меня Вот я и ушла в тихой ночи любя. Может тебя, а может его Ушла, не сказав, некому ничего, И как не гадай, тебе не найти Того что ты ищешь, в тихой ночи. Ответ далеко, его ветер унес Не дойдет до него, твой грустный вопрос. В мрачном небе огни, перестали светить Время ушло и пора позабыть Те минуты и грезы, мечтанья и страх Туманящий разум, в усталых глазах. Забудь, отпусти, не жалей, не грусти Не вернется мечта, позабудь и уйди..." Вдруг холодным дождем, окатило меня Вдали растворилась, глухая заря А время ушло, тихим шагом во тьме Показав мне что нету, места мечте. Кто знает, верить ли этой судьбе Остается лишь тихо грустить по тебе. Вспоминая те дни, не ведая то что же на сам деле, произошло Но слыша внутри, изо дня в день Имя одно, ушедшее в тень.

***

Полумрак. Открытое настежь окно. Тонкая сигарета в подрагивающих руках. Звенящая тишина, которая первое время давила на мозг и внушала странное беспокойство, а потом постепенно расслабляла, отзываясь легким покалыванием на кончиках пальцев. Колючий зимний ветер быстро забежал на кухню, пробираясь через тонкие потрепанные занавески и пропуская вместе со своим вторжением холодный свет луны. Легкая ткань не сдерживает мороза, который тут же проникает в пространство кухни и захватывает в свои цепкие когтистые лапы хрупкое девичье тельце. Темные длинные волосы, в беспорядке разброшенные по спине, путаются еще сильнее от порывов ветра и открывают острое лицо девушки. Скулы, о которые можно порезаться лишь от одного взгляда; заостренный подбородок и прямой нос; холодные и обычно пустые глаза, которые сковывали в лед все, что попадалось под их чары, сейчас были полны жизни. В них плескались тысячи чувств, и билась, словно в закрытой клетке, боль. Тот же холод и та же стужа, которые почти не видно за блестящей от слез пеленой. Девушка сдерживает соленую жидкость, дышит чаще и снова затягивается горьким дымом, подолгу задерживая его в себе и медленно, точно осторожно, выпуская в открытое окно. Она моргает сначала быстро, потом все реже и реже, пока взгляд, наконец, не стекленеет полностью, вновь унося ее мысли далеко-далеко отсюда. Туда, где есть он. Пепел спадает на облупившийся подоконник – он промахивается из-за злого ветра мимо старой жестяной крышки, исправно выполняющей роль пепельницы. Но она не обращает на это никакого внимания. Все так же пусто смотрит, чуть кривя губы в ехидной усмешке, и вновь затягивается. Ночной зимний холод пробирает до костей, сковывает в лед даже внутренние органы, и покрасневшая кожа покрывается крупными мурашками. Девушка уже не чувствует пальцы, и сгоревшая до фильтра сигарета падает на крышку. Глухой стук приводит ее в сознание, и ледяной взгляд поднимается с мрачных силуэтов высоток на небо. Оно густо-черное, словно на него вылили целую банку чернил. Крошечные точки-звезды не видны за проплывающими тяжелыми облаками, и лишь тусклая луна загадочно смотрит на девушку. «Такая же одинокая» − думает она и обнимает себя руками за плечи в попытке хоть немного согреться… или отгородиться еще больше. − «Среди тысяч окружающих себя звезд остаешься одной.» Бледный диск, словно прочитав ее грустные мысли, расстроенно спрятался за тучи, и девушка с толикой зависти вздохнула – у нее не получится так бесследно скрыться. Ведь от себя не убежишь. Луна же может себе позволить и такое. Как и выглянуть игриво из-за густого облака, словно подмигивая девушке и призывая откинуть всю тоску. Но как можно, когда ты одна? «Неужели ты не скучаешь по нему?» − обращается к луне девушка. – «Неужели не тоскуешь по тому, с кем тебе встретиться не суждено?» Но луна молчит. Она давно смирилась со своей судьбой и продолжает отчужденно править на темном небосводе, посылая тусклое свечение на далекую землю и предшествуя появлению солнца. Конечно, луна хочет с ним встречи – каждый раз, появляясь на небе и исчезая с него, она с детской радостью ждет тот миг, когда сможет увидеть его хоть глазком, а потом вновь томится в ожидании следующей встречи весь день. Требовательный свист чайника оторвал девушку от грез. На заваленной письмами и открытками − от него – столешнице стоит тощая чашка с растворимым кофе, и девушка заливает в нее кипяток. Мгновение, и по квартире ползет горький аромат крепкого напитка. Снова шуршание пачки сигарет, снова щелчок зажигалки, снова крошечный тлеющий огонек в непроглядной тьме, снова тишина и пустота. Горячий кофе сладко обжигает глотку, спускается по пищеводу в желудок и растапливает покрывший внутренности лед. Замерзшие пальцы горят от соприкосновения с фарфоровыми стенками чашки, но девушка не разжимает их – лишь переводит взгляд с черной глади кофе на окно дома напротив. Теплый желтый свет оттенил мрачную темноту бетонной постройки, и цепкие глаза жадно впитывали все, что происходило за тонким оконным стеклом. Ее совсем не смущал процесс подглядывания за другими людьми. Она часто, проходя мимо величественных высоток, смотрела в окна домов и думала о том, какая может быть жизнь у ее хозяев. В голове мелькали разные варианты – один захватывающей другого – и это стало странной привычкой, от которой девушка не стремилась избавляться. Только сейчас легкая боль, стрельнувшая где-то в грудине, всерьез заставила ее задуматься о том, чтобы раз и навсегда прекратить этим заниматься. Девушке стоило отвернуться, вновь устремить взгляд в пустую темноту квартиры, но она не могла оторваться – смотрела, смотрела и смотрела, пока душу опять сковывала неподъемная тяжесть. Женский силуэт суетился по комнате, мелькал от одной стенки к другой, становился то больше, то вновь уменьшался, пока к нему не добавился еще один – мужской. Все словно замерло, когда он вошел в поле зрения, а затем в замедленной съемке они стали сближаться – крошечный шаг за шагом, пока не сплелись в единое целое. Вкус горечи – и далеко не от кофе – заполнил нутро, и девушка все-таки отвернулась. Кто она такая, чтобы рушить столь интимный, личный момент? Чтобы зацепиться за что-то, взгляд мелькнул на часы – почти три ночи, и на работу вставать через два часа. Только вместо мыслей о том, чтобы закрыть окно, затушить сигарету и вылить ядерный кофе в раковину, девушка перенеслась мыслями в совсем другое место. Туда, где уже должно светлеть. Туда, где, наверное, намного холоднее, чем у нее. Туда, где сейчас находится он. Вновь кривая улыбка и опустившаяся тоска на глаза. Глаза, которые смотрели на него со щенячьим восторгом или мечтательно жмурились от любой думы о нем, словно повзрослели. В них нет больше озорства, нет того поиска прекрасного во всем и добра – лишь жгучая беспристрастность и толика надменности. Мягкое тепло сменилось на колючий холод, и каждая мысль о нем снова разжигала внутри синее пламя и растила черную дыру. Боль. Тоска. Пустота. Вот вечные спутники в ее жизни, с которыми она уверенно идет рука об руку. Не так много времени, конечно, но для нее словно прошел ни один век. Время тянется невыносимо долго. Оно тягучее, как мед, но далеко не сладкое, а горькое и ядовитое – время убивает в ней все, что делало ее живой. Надежду и мечты. Рушит привычный мир и не дает шанса построить будущее. Ей казалось, что смирение уже наступило, что у нее получается жить без тупой боли в грудине каждую секунду. Только с очередным закатом солнца на нее опускаются страшные мысли, накатывает осознание, что больше не будет задушевных разговоров и совместных шуток до боли в животе, не будет обжигающих касаний, теплых поцелуев и горящих взглядов. Каждый день становится серым − не таким, какой он был с ним. Ярким и красочным. Сочным и вкусным. Полным наслаждения. Любая печаль казалась пустяком и все проблемы были решаемы – когда держишься с ним за руки, все становится полной ерундой. Отключили отопление посреди поздней осени? Не беда – нужно лишь посильнее прижаться друг другу. Дрожащий смех и смешивающееся горячее дыхание, рассеивающееся по комнате маленькими белесыми парами, согревало лучше любой батареи, а крепкие объятия дарили бесценное тепло душе. Посреди прогулки начался ливень? Совместный танец под воображаемую музыку в головах превратит любое расстройство в яркий и запоминающийся на всю жизнь момент, так еще и порадует спрятавшихся под крышами домов хмурых прохожих! Неделя до выпускных экзаменов, и сна от волнения нет ни в одном глазу? Почему бы не провести теплую летнюю ночь на крыше, рассматривая звезды и придумывая новые созвездия? А если вдруг становилось зябко и неуютно, чужие руки вмиг покрепче притягивали к сильному телу рядом, от которого исходило тепло и любовь. «Только сейчас не лето.» − печально опомнилась она, поежившись от вновь растормошившего ее морозного ветра. – «И рядом нет его.» И словно в доказательство своих мыслей девушка быстро оглядела кухню – вдруг все ей причудилось, и он сейчас сидит рядом с ней, наблюдая из-под длинных черных ресниц за каждым ее движением? Два старых табурета под небольшим квадратным столиком – у него шатается ножка, а руки все никак не доходят сделать с этим хоть что-то. Пузатый холодильник, важно стоящий в углу, и небольшая столешница. «Не причудилось.» − горько ухмыльнулась она и с силой закусила нижнюю губу. Глаза вновь натыкаются на письма, и девушка проговаривает в голове адрес, который знает наизусть. Она не забудет его, наверное, никогда, вечно храня на задворках памяти и пряча глубоко в душе. Что же с ними произошло? Когда они свернули не туда? В какой момент все стало медленно разрушаться, выбивая из-под ног опору? Когда они стали друг другу знакомыми незнакомцами? Она не знает. И, порой, знать не хочет. Боится снова ступать на эту опасную тропу, где любой вдох будет даваться с большим трудом, потуже сдавливая грудную клетку. А был ли шанс все исправить? Тогда, когда они обоюдно приняли решение расстаться? Когда он собирал вещи? Когда выходил из их квартиры, бросая прощальный взгляд темных глаз на прощание? Был. Но они им не воспользовались. «Почему? Почему? Почему?» − твердила она день за днем, навзрыд плача в подушку и крича до боли в горле. И лишь спустя время пришел ответ на этот вопрос. Все оказалось слишком просто. Никто не захотел уступать. Никто не хотел слышать друг друга, и импульсивность сыграла злую шутку с двумя молодыми людьми. Злилась ли она? Да. Ненавидела? Тоже. Его? Скорее себя… но и его иногда. А сейчас? Лишь скучала. Так сильно, что, казалось, готова была сорваться с места в любую секунду и поехать к нему лишь для того, чтобы просто увидеть. Услышать его голос. Посмотреть в его глаза. Улыбнуться в ответ на его умопомрачительную улыбку. Ей бы этого хватило сполна, чтобы сердце перестало щемить, и в душу упала капля спокойствия. Если бы была возможность, вернула бы она все обратно? И в голове без единой задержки рождалось уверенное «Да». А сразу после реальное «Нет». Луна снова выскользнула из-за туч, и девушка перевела на нее взгляд. На лице появилась легкая, принимающая всю боль улыбка, и тишину кухни разбавил тихий, чуть осипший от холода и сигарет голос: − Расскажи мне, − попросила девушка у луны, − как он там?

***

Первые солнечные лучи лениво выползают на светлеющее небо, а лютый мороз пробирает до костей даже через плотную ткань теплой зимней куртки. С высоты девятиэтажного дома вид открывается действительно прекрасный: с одной стороны все еще темное, но уже не настолько густое небо, и крошечные звезды одна за другой медленно покидают взор. Здесь еще правит луна, в упор глядя на солнце, которое рвется поскорее занять принадлежащее ему по праву место на небосводе – даже уже тускло-золотые краски отбросило в знак своего главенства. От ночного мороза, плавно переходящего в утренний, все тело окоченело, и парень потянулся к жестяной баночке энергетика, чтобы хоть немного размяться и согреться. Сколько он уже здесь сидит, не знает, да только темные глаза, под стать глубокой ночи, во время которой он и завалился на крышу многоэтажки, все безотрывно следили за небосводом. В голове носились тысячи мыслей, но ни за одну он так и не смог зацепиться. Когда перед глазами всплывала она, парень лишь посильнее закутывался в куртку и доставал сигарету. Пальцы совсем не слушались и дрожали, как в припадке, но он настырно чиркал зажигалкой и пытался прикурить. Любое занятие сгодилось бы, чтобы отогнать из головы непрошенную гостью. Сколько уже прошло? Пара недель? Месяц? Два? Он не считал. Да и предпочитал не вспоминать о том, что уже закончилось. Он спокойно шел дальше, лишь изредка замечая во встречных людях отдаленные знакомые черты, и тогда на его губах вырастала легкая ностальгическая улыбка, которая быстро исчезала с поля зрения. «Глупо это все» − думал он, переводя взгляд от прохожих под ноги, и попрочнее прятал свои мысли о ней далеко-далеко, пока, наконец, не смог полностью отпустить. Конечно, он думает о ней. Сам себе врет, говоря что нет, когда бросает вороватый взгляд на часы и за секунду прикидывает в уме, сколько сейчас у нее и чем она может заниматься. Представляет, как она работает или лежит на кровати, завороженная чтением очередного любовного романа или кровавого детектива. Представляет, как она смеется и заражает позитивом все окружающее ее пространство или вытирает крошечные слезки, размазывая соленую влагу по скулам. Он часто думает о ней, но каждый раз, замечая свои увлеченные мысли, чертыхается, роняет лоб на открытую ладонь и истошно, вымученно рычит. Он не хочет о ней вспоминать. Потому что это уже прошло. Зачем думать о том, чего уже не будет никогда? Вот он и решил отбривать любую мысль, любое воспоминание о ней. Но сейчас, глядя как на небосводе схлестнулись два огромных светила, он вдруг отчетливо вспомнил. Вспомнил все. Вспомнил ее сказочные легенды об одинокой луне и могучем солнце, которые любят друг друга, но быть вместе им никак не суждено. Вспомнил ее глаза, блестящие таинственной дымкой. Вспомнил ее тихий голос, словно вводящий в транс – иначе он не мог объяснить, почему так завороженно все слушал и отчетливо видел перед глазами, почему спустя столько времени он смог все вспомнить так точно. И за этой тонкой нитью мысли о ней покатился целый клубок. Спутанный. Огромный. Какой-то несуразный, но вместе с тем и до боли родной. Вечно пахнущий кофе и сладкой выпечкой, хотя в их квартире особо и сладостей-то не было. Не было много чего – рабочего стола, где можно было нормально разбирать бумаги; стиральной машины, без которой на самом деле жилось достаточно туго; не было отопления и, причем, очень часто, отчего простуда была в их квартире постоянным гостем, и половина небольшой зарплаты уходила на лекарства… много чего не было, но они были друг у друга. Сейчас у него есть все. Но то, что пропало, он ощутил очень явно. Когда часто просыпался по ночам и по привычке ощупывал вторую половину большой – а не их маленькой – кровати. Лишь когда пальцы касались холодной ткани постельного белья, он просыпался окончательно, словно трезвея от нахлынувшего обмана. Ощутил, когда приходя с работы домой, не слышал ее голоса, аромата вкусного ужина, да и вообще не чувствовал ее – сейчас в его квартире витало горькое одиночество вперемешку с удушающей тоской и легкой меланхолией. Ощутил, когда заваривал кофе, каждый раз проклиная тупую ассоциацию бодрящего напитка, без которого не мог прожить утро, с девушкой, так вкусно пахнущей им. Ощутил, когда друзья попытались его познакомить с кем-то. Он даже особо не запомнил, с кем именно, и имя ее вылетело из головы ровно в ту же секунду, как сорвалось с ее губ. Глаза на автомате пытались вычислить сходства в чертах с другой под тусклым освещением бара и редкой, но раздражающей светомузыкой. Он всего лишь глянул на ее и понял, что не то. И это «не то» продолжало мучить его по сей день. Теперь все было не так. Вроде его быт и жизнь особо не изменились, но вот только все равно ему было не себе. Словно какую-то часть тебя – совсем незначительную, маленькую, но крайне важную – выцарапали из организма и выкинули. Сначала он еще пытался понять, что же все-таки не так, какую часть он должен вернуть себе, чтобы все снова возобновилось в прежнем ритме и не мешало спать по ночам, но потом перестал. Думал, что само пройдет. Оно и прошло, но, как он с тяжелой усмешкой заметил, не бесследно. Воспоминания об их жизни все еще давало о себе знать. Пусть не так часто как в первое время, но давало. А особенно сейчас, сидя на промерзлой крыше девятиэтажки, он беззаботно и легко позволил себе вспомнить. Все до мельчайших подробностей. Еще раз окунуться в их прошлое, где они мечтали построить совместное будущее. Парень ухмыльнулся и зачесал растрепавшиеся от легкого порыва ветра волосы назад. Как делал миллионы раз до и будет делать после, но почему-то сейчас это действие кольнуло где-то между ребер приятной болью, и он ощутил фантомное касание чужих тонких пальцев по его голове. Она всегда заправляла его волосы, как только ветер выбивал их из стройной прически. Поправляла ворот его рубашки, когда он лежал «немного не так». Раскладывала все вещи в идеальном порядке. «Идеальная перфекционистка» − улыбнулся он, вспомнив безобидное прозвище, которое бросал ей с ухмылкой и тянулся за вкусным поцелуем к мягким губам. И она отвечала. Обвивала его шею руками и сама лично сбивала ту идеальную прическу, где каждый волосок был к волоску. И от этого ему всегда хотелось смеяться, что он и делал, а девушка, сморщив носик, показывала язык. Так по-детски… но вместе с тем и по-живому. С ней всегда было так. Он ощущал жизнь, чувствовал ее и мог точно сказать, что живет – дышит, любит, смеется и улыбается, вытворяет глупости и совершает безрассудные поступки, только чтобы подарить те же ощущения и ей. Он знал, что все получалось, когда наблюдал за ее горящими глазами и искрящейся улыбкой, которая озаряла теплым сиянием каждый уголок их квартиры. Он жил, а сейчас… пытается подражать. Делает все то же, но уже по-взрослому. И как-то неестественно, словно специально пытается кому-то что-то доказать. «Себе» − понимает вдруг он. – «Себе пытаешься доказать, что можешь жить без нее, как и раньше.» Но вместе с тем понимает, что не получится, как раньше. Даже с другой, даже спустя много лет он все равно будет помнить ее. Каждую мелочь – мелодичный голос, добрые переливы смеха, мягкость кожи и тепло прикосновений. Кончики пальцев закололо, и легкие электрические импульсы перешли к ладони – словно прямо сейчас он касался ее. Осторожно, пробуя и вспоминая, дотрагивался до нежного бархата – как лепесток розы. Руки даже сейчас хранят воспоминания, как она вкладывала свою крошечную ладошку в его большую и притягивала к себе. Как прижималась щечкой к его широкой груди и выводила пальцами только ей понятные узоры на тыльной стороне его ладони. Если бы была возможность вернуть все, попробовал бы он? Да. Захотела бы она попытаться вместе с ним? Возможно. Стоит ли это сделать? Нет. Парень оторвал взгляд от пальцев, которые до сих пор ощущали на себе тепло ее мягкой кожи – или это уже от могильного холода ему чудится? – и поднял его на небо. Еле заметная улыбка коснулась потрескавшихся губ, и он медленно прикрыл глаза. Луна, метнув холодно-теплый взгляд на прощание, скрылась за горизонт, и яркое солнце в полную силу вошло в свои владения.