Your inner core

      После событий, произошедших во время первого экзамена на чуунина, в котором участвовала новая троица Песка — Шинки, Арая и Йодо — экзаменаторы все-таки подвели предварительные итоги, но не по количеству побед, а по очкам. Проверялось качество исполнения, оригинальность, самостоятельность изучения техник, количество используемой чакры и много других специфических параметров. По результатам проверки во все скрытые деревни были разосланы рекомендации по присвоению звания чуунина. Правда, и в этом году выбирать было особо не из кого — рекомендованы были только Шикадай и Шинки. И если с выбором Конохи наследника клана Нара Пятый Казекаге Гаара Песка был полностью согласен, то по поводу своего воспитанника он очень сильно сомневался. И на это были объективные причины.       Потому-то Гаара и решил рассмотреть вопрос по присвоению Шинки более высокого ранга среди шиноби на ближайшем расширенном заседании Совета. Ему сейчас действительно нужны были все возможные компетентные мнения.        — Показатели расхода чакры Шинки на экзамене намного выше тех, что минимально достаточны для исполнения подобных техник. Кроме того, — надев очки, Гаара внимательно изучал полученные им распечатки результатов экзамена, прежде чем далее что-то говорить собравшемуся за столом заседаний Совету, который до этого единогласно проголосовал за присвоение Шинки звания чуунина, — такое количество чакры было израсходовано им необоснованно. Например, я вижу совершенно другие пути по нейтрализации противника, и, думаю, они были очевидны и для Шинки. Поэтому, с моей точки зрения, присвоение Шинки звания чуунина будет поспешным решением с нашей стороны.       Среди советников прошелся недовольный ропот. Предвидя это, Гаара встал со своего места и, демонстративно надев лежащий до этого рядом с ним головной убор Каге страны Ветра, четко проговорил:        — Как обладающий правом «вето» по отношению к любому решению Совета Сунакагуре, я применяю его в отношении решения сделать Шинки из дома Казекаге чуунином.       Повисла идеальная тишина. До этого Пятый Казекаге пользовался этим правом всего один раз, когда его же старый учитель Баки на одном из первых заседаний при новом правителе предложил законодательно запретить в деревне превозношение силы биджу, на что Гаара, безусловно уважавший мнение своего сенсея, так же встал с места и запретил это, коротко пояснив, что не имеет морального права ограничивать чужую свободу мыслей. Однако спустя немного времени народ Суны сам потихоньку замазал свои древние хвалебные каракули на стенах. Видимо, мир и спокойствие при нынешнем Каге показались им лучше постоянных внешних и внутренних распрей с участием Хвостатых при предыдущих.       Сейчас же и старейшины, и советники, и командиры корпусов согласно молчали. И дело было не только в покорности слову Казекаге. Многие из них помнили, как буквально пять лет назад Шинки едва не повторил судьбу Гаары и не стал новым ужасом Скрытого Песка.

***

      Гаара и сам слишком хорошо помнил это. Тогда Шинки только-только исполнилось семь лет, и если почти год после взятия его на воспитание Гаарой мальчик был еще более-менее послушным, возможно, потому что боялся, что в противном случае его выгонят и из деревни, и из дома Каге, то далее… Да, Гаара признавал, что сам распустил его. Первое время вся его жизнь крутилась вокруг Шинки: здоровье Шинки, потребности Шинки, лучшие учебники, лучшие учителя… Гаара тогда и думать забыл о том, что Сунакагуре — самая бедная скрытая деревня, а он — фактически всего лишь чиновник на жаловании Даймё. Денег и времени на Шинки он не жалел. И через какое-то время ребенок, похоже, почувствовал вседозволенность.       Так как Шинки отказались брать в подготовительный класс Академии Сунакагуре, опасаясь, что в случае чего, не совладают с его силой, Гаара отдал его в спецклассы, открывшиеся для всех желающих стать шиноби, но имеющих определенные проблемы со здоровьем или нестабильный кеккей генкай, как у его приемного сына. Поначалу проблемы у мальчика были только с учебой, но позже поведение Шинки начало приводить в ужас люд деревни не меньше, чем некогда — самого Гаары. Началось все с угроз в адрес нелюбимых преподавателей, а закончилось дракой с несколькими мальчишками из семей кочевников-скотоводов. И ладно бы это была просто драка!       В тот день Гаара сидел в кабинете Казекаге, перебирая накопившиеся бумажки, и ни о чем плохом не думал. Стояла прекрасная погода: ветер принес достаточно влаги с далекого океана, и утренний туман оросил немногочисленные открытые сады Сунакагуре. Была пятница, и Гаара предполагал, что наконец-то пришло время высадить и его любимые розы в открытый грунт. Барометр, приколоченный к деревянному шкафу, сработанному братом, предсказывал влажные приливы тумана еще почти неделю, и потому Гаара был в хорошем расположении духа. В Суне было на удивление безветренно, не шевелилась даже ни одна песчинка на дороге. И тут мощные подземные толчки сотрясли резиденцию Каге! Затрясся стол, со звоном полетел на пол стоявший на краешке столешницы стеклянный стакан с недопитым чаем, рассыпались письменные принадлежности, стукнулись друг об друга книги. А потом пикнул и погас экран рабочего компьютера Гаары, а самому Казекаге показалось, что мощный электрический разряд ударил в землю где-то за пределами деревни. Гаара выглянул в окно и сразу все понял.       На окраине деревни клубился, испуская молнии, железный смерч.        — О, Господи! — Гаара задохнулся в своей мольбе и, прыгнув на песчаную кучу, рванул в ту сторону, куда вместе с ним летело из деревни все, что хоть как-то могло намагничиваться. Сердце Гаары стучало так, что ему не было слышно, как скрипят в гневе его зубы, а губы сами по себе шепчут «это полный п…провал». А дальше Гаара видел все как в дурацком цветном ремейке старого черно-белого сериала.       Достигнув места происшествия, он сначала попытался удержать технику Шинки собственным песком, но взбешенный, обуреваемый неописуемым гневом мальчик оказался куда сильнее, чем того мог ожидать Гаара. И пусть даже несовершенное, почти интуитивное владение сатецу ребенка было почти ничем против техник Казекаге, Гаара был вынужден использовать свою чакру почти на пределе. А когда он понял, что утихомирить Шинки с помощью обычного песка не выйдет, то пришлось использовать техники своего кеккей генкая.       Для нейтрализации такой мощной техники магнетизма Гаара сформировал сотни, нет, даже тысячи песчаных стержней-проводников электрического тока, которые с грохотом воткнулись в раскаленный песок вокруг Шинки. Да-да, повелитель Суны тоже кое-что смыслил в физике, и в некоторых областях даже получше брата, потому что все техники Гаары так или иначе были связаны с природными процессами и минералами. Сформировавшееся вокруг сатецу электрическое поле при взаимодействии с этими громоотводами, образовало целую электрическую сеть, в свою очередь, способную накопить заряд, а потом резко разрядиться покруче фиолетовой молнии Хатаке Какаши! Недаром Гаара был единственным, кто некогда решил на экзамене на чуунина задачу на нахождение вектора магнитной индукции, за что нужно было благодарить отцовские пинки со словами «знай свои причуды».       Итак, словно почувствовав опасность, угрожающую хозяину, сатецу прекратило бесноваться и, быстро сгруппировавшись, попыталось прикрыть его. Однако никакая защита не спасла бы Шинки, не останови Гаара вовремя свою технику. Стержни рассыпались и мгновенно собрались в огромную песчаную руку, которая схватила хулигана так крепко, что тот, опомнившись, начал рыдать и скулить, но не от боли, а от страха того наказания, что мог бы применить по отношению к нему его приемный отец. Шинки понял, что Гаара уже заметил на крыльце учебного здания несколько детских тел, иссеченных железным песком, благо, они еще шевелились, что давало надежду, что раны не были смертельными.        — Они первые начали обзываться, отец, — заканючил Шинки.       Гаара посмотрел на начавшую подниматься ребятню, потом — на Шинки, а потом на подбежавшего к ним директора школы, старика Оку-сама. Бедный дед смотрел на Гаару как на избавителя, а потом… натурально упал на колени и воздел руки к небу, по-старчески прохрипев:        — Ради всего святого, Гаара-сама, найдите на него управу! И как только не увещевал, уже все перепробовал…       И тут крючок с двери благоразумия соскочил уже у самого Гаары! Таких слов из уст своего Казекаге, как те, что были сказаны по дороге домой, куда Песчаный повелитель быстро потащил за руку ревущего во все горло Шинки, Суна не слышала от него даже в самые плохие дни. Увидев заплаканного Шинки и взъерошенного от ярости Казекаге, поджидавшие у ворот дома Сабаку с мячиком и прочими нехитрыми игрушками Арая и Йодо сами с воем бросились в ноги Пятому, но были остановлены стеной песка!        — Сегодня Шинки ни для кого нет! — процедил Гаара, заталкивая сына в дом и оборачиваясь, чтобы запереться, — Он наказан!       И орущий в сопли Шинки действительно был серьезно наказан — заперт в место, известное Гааре с детства. В подвал, где в семье Казекаге издавна хранились припасы на черный день.       Сам же Гаара, нервничая и не находя себе места, ходил по дому и прокручивал в своей голове один и тот же вопрос «как это могло случиться?». Ведь он окружил сына любовью и заботой, чуть ли не сдувал с него пылинки, Шинки все получал по первому требованию, они и читали вместе перед сном и иной раз даже засыпали вместе. Гаара постоянно обнимал его, говорил, что он его настоящий, родной сын, что он любит его, что у них впереди только ясное и светлое будущее. Он и сам старался в это искренне верить, иногда забывая о том, что дети — это не только радость.       И вот сейчас, сжимая и разжимая кулаки, Гаара, понимая, что ответа на свой главный вопрос он уже не найдет, думал уже о том, как бы перестать нервничать и отправиться в резиденцию, чтобы дописать очередные бумажки к очередному заседанию в грядущий понедельник.       «О, Всемогущий, а еще тут эти проблемы с Шинки! А ведь завтра выходной, и надо тащиться на базар покупать мясо и овощи, но надо обязательно крольчатину, потому что у Шинки аллергия. Итого: завтра к вечеру нужно что-нибудь сварить, потому что наверняка придут с ночевкой Арая и Йодо. У Араи бабушка гостит у родни в одном из поселений страны Ветра, а у Йодо отчим завтра в ночь что ли… Не был бы я бывшим джинчуурики, а Шинки — носителем сатецу, то можно было бы прислугу нанять, а так даже Канкуро дома почти не ночует из-за песка, который с утра выгребаешь из постели, а вечером снова метешь весь дом… Мы же оба с магнетизмом, блин. Как бы сказал мой шурин Шикамару, как же это все, продолжающееся изо дня в день, достало!»       Вспомнив о Шикамару, Гаара вспомнил еще и о том, что, погостив у него в последний раз еще до появления Шинки вместе с Темари и маленьким Шикадаем, тот оставил у него початую пачку сигарет. Поначалу Гаара хотел ее утилизировать, но потом, подумав, что если Шикамару и Темари приедут еще раз, и тот вспомнит про нее, то будет некультурно ответить, что Гаара ее выкинул. Но проблемой было не это. Проблемой были нервы. И если в другое время и при других обстоятельствах Гаара бы заварил себе чай с мятой, или, на худой конец, сел бы за какую-нибудь книгу, то сейчас ему дико хотелось курить, спасибо Наруто. Тот научил когда-то не только хорошему, но и плохому, хотя Гаара стабильно не курил никогда. Так, больше для понта в большой дружной коноховской компашке. И жил ведь, не затягиваясь, уже больше десяти лет, а тут, в свои зрелые двадцать семь…        — Да что со мной сегодня, песок мне в рот, такое! — рыкнул Гаара, глядя на песочные часы, мерно отсчитывающие время песчинка к песчинке. Он уже совсем забыл и о Шинки, и о своей предстоящей работе. Он думал только об одном — как ему сбросить сильнейшее нервное напряжение, куда девать накопившийся за этот сумасшедший день стресс…        — И все-таки, у всего в нашем мире есть своя цена, — задумчиво прошептал Гаара, открыв тайник и следом вытаскивая сигарету из помятой пачки. Ну вот взял он Шинки, но не подумал, что может не справиться. И ведь не справляется ни он, ни мальчик со своими нервами. А до этого…        — У всего есть цена, — уже громче сказал Гаара, высунувшись в окно, чтобы посмотреть, не идет ли кто. Ну не курить же, в самом деле, в форточку при людях.        — Духи Песка, это Раса-сама! — вдруг вскрикнули внизу. Гаара охнул, выронил сигарету и посмотрел со второго этажа вниз, на улицу. Соседская служанка-старуха, жившая у этой семьи еще с того времени, когда Гаара был маленьким, только что развесила белье на веревки и с тазиком, полным воды, оставшейся от отжима, двинулась прочь, к калитке в насыпном заборе. Незажженная сигарета выпала из пальцев Казекаге и плюхнулась аккурат в мутную воду в тазу, в которой дальнозоркий Гаара увидел… нет, не себя. На него из глубины медного таза, вырезаясь огненным нимбом бликов падающего в воду и преломляющегося в ней предвечернего солнца смотрело лицо его отца! И тут до Гаары дошло очевидное. Он вдруг ясно увидел такой же, точно такой же день из своего детства.        -… Раса-сама, найдите на него управу! — кричат где-то вдали родственники его вольных и невольных жертв, в помутненном сознании превращающиеся в песчаных духов с ощеренными ртами, то принимавших облик шакалов, то вездесущих ядовитых змей, то раздавленных копытами верблюдов пустынных пауков, которых находишь на тракте, а потом долго оборачиваешься и боишься, как бы они не ожили и не бросились за тобой вдогонку.       Сильные руки отца тащат его за край шарфа, а обессилевший после перехода в форму биджу Гаара буквально волочится по земле, словно тяжелый мешок перепрелого ячменя.        — Песок тебе в рот, сопляк! — отец никогда не стеснялся в выражениях, не сдерживается и сейчас, — Я все делаю для тебя: не сплю ночами, работая, не покладая рук, разрываюсь между вами тремя и нищей Суной, а ты… что же ты делаешь, в свою очередь? Терроризируешь жителей деревни. Тебя сделали джинчуурики для ее защиты, а не для того, чтобы ты стал ее наказанием! Сколько раз тебе повторять, чтобы ты не использовал свою силу даже против своих обидчиков. Ты сам не знаешь, ни какой силой обладаешь, ни как ей правильно пользоваться…       С такими словами отец втаскивал Гаару в дом и запирал в подвал, понаставив на дверь не только тяжелый замок, но и кучу защитных печатей для создания барьера. Гаара мог сидеть там до начала следующего дня, благо в закромах всегда было что перехватить, или пока напуганная до смерти Темари не отпирала его.       Но даже сидя в подвале плачущий и не понимающий толком, что происходит и за что его ругают Гаара мог слышать, как отец сначала громко проклинал их всех троих, потом сожалел о смерти матери, а потом… тяжелая дверь в его комнату хлопала и с грохотом запиралась на железный крючок. Нервы отца не выдерживали, и он уединялся, чтобы пить. И пил он всегда не до состояния «я выпивший», а до состояния шакальего воя. И если бы не дядя Яшамару, который, словно ангел-хранитель, оберегал семью своей безвременно почившей сестры, то, как знать, что бы в итоге было с ними со всеми. А потом…       Гаара не хотел даже вспоминать, что с ним стало после того, как он убил дядю. Его боль росла все сильнее, убийств становилось все больше, и кульминацией всего этого стало то, что он явился на одно из заседаний Совета и во всеуслышание объявил, что он убивает не во славу биджу, а во имя себя, требуя раболепного поклонения своей силе и кровавых жертв. И в доказательство превратил несколько лучших шиноби из личной охраны Казекаге в мокрое место. Отец тогда выглядел по-настоящему напуганным. Но испуган он был не от вида раздавленных тел. Отнюдь. Четвертый Казекаге и сам был жестоким человеком. Его напугали слова Гаары. Не просто гордые и самолюбивые. Нет, это были те слова, что проткнули Расу в самое сердце, разрушили все то, во что он верил и за что цеплялся. Это было его якорем, его убежищем, его надеждой, что его самый способный и, в глубине души, самый любимый сын, сможет обуздать силу Шукаку, а не сам превратиться в чудовище. Но вот теперь все пошло прахом, и именно это прочитал Гаара в темных глазах отца. — Раз так, то я не хочу больше иметь с тобой ничего общего. — Лицо отца впервые за много дней не выражало никакой эмоции. — Если ты действительно так решил, то ты — отступник по всем законам. Ты стал действительно опасен для деревни, Гаара. С этого момента ничто — ни закон, ни совесть — не удерживает меня от того, чтобы убить тебя.       Гаара вдруг буквально отскочил от подоконника и кинулся к двери, ведущей в подвал. Не такой судьбы он желал ребенку, когда забирал его под свою опеку, считая себя познавшим и достигшим, считая, что он-то будет лучшим отцом, чем его собственный. А в итоге самонадеянность подвела его, как и всегда.       Он отпер дверь и с опаской заглянул внутрь. Шинки стоял у порога, сжимая в руках пропыленную книгу. Гаара узнал ее. Именно ее швырнул тогда ему в подвал отец, когда впервые запер его. Швырнул и прикрикнул, чтобы от корки до корки прочитал ее и сделал выводы. И пятилетний Гаара честно штудировал ее, как и все, что было в домашней библиотеке, а когда подрос, то принялся и за содержимое архивов деревни. Шинки же испытывал благоговение к книгам во многом только потому, что их читал его приемный отец, поэтому вдумчивое чтение считал своим долгом. Вот и сейчас, сообразив, что эта книга, видно, некогда была вещью, принадлежавшей молодому Гааре, Шинки начал читать ее.        — Сын, — начал Гаара, все же немного отстраняясь, чтобы мальчик не подумал, что отец расценивает его проступок как проходящий, — теперь, когда мы оба остыли, позволь мне сказать тебе кое-что важное. Возможно, я повторюсь, но я не только являюсь твоим отцом, но и ношу титул Казекаге. Эта должность предусматривает как права, так и обязанности по защите не только жителей деревни Песка, но и мира и спокойствия по всей стране Ветра, которая обширна. Как ты думаешь, Шинки, кому подчиняется Казекаге? Мальчик нахмурил брови, мол, причем тут это, но важно выпалил:        — Даймё. Казекаге подчиняется Даймё.        — А если Даймё велит совершать нехорошие поступки?        — Тогда Совету страны Ветра.        — А если и Совет велит дурное?       Шинки удивленно посмотрел на отца.        — Тогда… законам, отец?        — Верно, но не только юридическим законам, но и законам нравственным. И первым из них является следование справедливости. А как ты понимаешь слово «справедливость», Шинки?       И тут Шинки задумался. И так крепко, что уже восстановившее свою силу сатецу нервно заметалась, стукаясь железом обо все углы.        — Не торопись с ответом.       И Гаара, думая, что они вернуться к разговору немного позже, потому что ему срочно нужно доделать оставшиеся отчеты, взял Шинки за руку и поспешил вывести из подвала. Однако Казекаге рассудил, что если сейчас он придет в резиденцию вместе с Шинки, это вызовет кривотолки среди жителей деревни, потому как весть об инциденте с потерей контроля над железным песком уже наверняка разнеслась по Суне. Значит, придется на время отвести сына к своему старому учителю, Баки. Тем более, что Гаара на данный момент чувствовал себя опустошенным. Ему надо было собраться с мыслями, чтобы понять, что он делает не так и почему сейчас угодил в ту же самую ловушку, что некогда и его отец?       Знал бы только Гаара, что сам Шинки больше всего переживал не из-за потери контроля над своей силой и не о том, что от этого пострадали люди. Нет. Мальчик старался вести себя как ни в чем не бывало совсем не из-за страха наказания, а потому что боялся огорчить приемного отца. Он знал, что у Казекаге с рождения слабое сердце, поэтому очень старался быть лучше. Шинки свято верил, что каждая улыбка скупого на эмоции Песчаного повелителя является поистине небесной милостью, дарующей здоровье и долголетие его приемному отцу. А эти мальчишки, которых он невольно ранил… заживут, что ж. Шинки же не так туп, чтобы лупить их железом по-серьезному.

***

      Старый учитель Гаары, в последнее время уже все реже ходивший на миссии и занимавшийся в основном разведением скота и селекцией собственной породы кошек, принял Шинки, не сказав ни слова. Мальчик тут же бросился в оранжерею Баки-сама, высматривая, не созрели ли где на плодовых деревьях очередная слива или персик. Правда, увидев в дальнем углу озаренный переливающимся на стеклах закатным светом огромный зеленый арбуз, цели Шинки резко изменились. Вкусняшки были поистине главным соблазном Шинки, и иногда доводили его до того, что даже Гаара слышал, как мальчик искренне раскаивается перед сном: «…И прости меня за этот финик, взятый с краешка прилавка на рынке. Он казался таким сладким, что я просто не мог устоять, честное слово». В такие минуты Гаара, как и любой отец, очень хотел расспросить о данном случае поподробнее, но потом вспоминал, как сам по сто раз клялся не смотреть на стройные ножки встречавшихся ему по пути в резиденцию некоторых молодых куноичи, носивших шорты по дошедшей и сюда последней моде Конохи.       С Баки Гаара всегда мог поделиться своими вопросами и опасениями, но на этот раз и говорить ничего не надо было.        — Спокойнее нужно быть, мой господин, — старый учитель подал ему одну из своих пушистых любимиц, — если Вы с самого начала будете вдумчиво разбираться в ситуации, то и проблем будет меньше. Вот скажите, пожалуйста, Вы спросили у Шинки, что на самом деле произошло?       Гаара отрицательно покачал головой и невольно погладил устроившуюся у него на плече пушистую курносую кошку дымчато-серого цвета.        — Вот видите. Повелитель Суны, не нужно никогда поддаваться панике, даже если дело касается того, что нам особенно дорого. Терпение, Гаара-сама, как говорится, ценно в самые первые минуты, когда мы еще толком не знаем, что произошло. Кроме того, люди чаще и сильнее всего испытываются на прочность тем, чем они владеют, и теми, кого они опекают.       На это Гаара покачал головой и удрученно посмотрел в единственный глаз Баки Клинка Ветра.        — В этом случае у меня множество причин для испытаний.       Баки же усмехнулся одним глазом и с пониманием посмотрел на Гаару.        — У каждого человека свои заботы, Казекаге-сама. Это так же верно, как-то, что солнце всегда клонится к закату. И лишь только тем, кто верит и надеется, умеет терпеть и поступает справедливо, это не кажется тяжким грузом.        — Тогда как же мне поступить с ним по справедливости, учитель Баки? — Гаара все еще не понимал, как выйти из ситуации. — Наказывать или не наказывать?       Баки покачал головой и посмотрел на безоблачное небо.        — Что касается первого вопроса… А Вы посоветуйтесь с самим Шинки, повелитель. Что он сам думает об этой ситуации: хорошо он поступил или плохо? Пусть приведет доказательства своих слов. А Вы выслушайте его внимательно и вдумчиво. Не торопитесь. Подумайте, как выстроить линию своего поведения. Почитайте. Спросите у знающих людей, если Вы не знаете. У Шинки есть задатки многих хороших качеств, какие были и у вас в его возрасте, господин. Их нужно развивать, как садовник выводит к свету плодоносные побеги, отсекая никчемные. Шинки уже пытался выведать у меня ответ на заданный Вами вопрос: что такое справедливость? Так вот. Мы тут немножко поковырялись в книжках, и мне кажется, у мальчика сложились кое-какие мысли по этому поводу.       И тут Баки позвал Шинки, который в это время был занят полезным делом: увлеченно очищал своим железным песком просяные зерна от шелухи и уже начистил целый большой мешок.        — Теперь ты знаешь ответ на вопрос, что такое справедливость? — спросил Гаара у подбежавшего Шинки, железный песок которого волочился позади.        — Думаю да, — важно надулся мальчик и отчеканил, — это значит понимать, что такое «хорошо», и что такое «плохо», отец!       С минуту Гаара стоял, обдумывая его ответ, а потом, наконец, обработав и сформировав новую мысль, поправил воспитанника:        — Не только это, Шинки. Не только различение добра и зла. Важно также придерживаться добра и сторониться зла. Нравственность и дисциплина — вот составляющие справедливости и залог успеха любого человека.       Теперь уже оба, и отец, и сын, взглянули на сощурившегося единственным глазом от встречного солнышка Баки-сенсея.        — А по поводу Вашего второго вопроса, Казекаге-сама, думаю, что ответ Вы уже знаете сами. По новым законам Сунакагуре ответственность за действия несовершеннолетнего несут его родители или опекуны. Вы же сами приняли подобный закон пару месяцев назад.        — Я помню это, я просто хотел убедиться — кивнул Гаара. — Шинки извиниться перед пострадавшими, а я оплачу ущерб из средств, которые изначально планировал выделить на его нужды. Будем нести наказание оба. Все как положено. Спасибо большое за помощь, Баки-сенсей. Не знаю, что бы я делал без Вашего участия в моей жизни.       Он жестом подозвал Шинки, а потом сказал ему, чтобы тот быстрее заканчивал работу, а пока они с учителем выпьют горячего чая с корицей и соберут мозаику из цветного стекла. Когда же Гаара и Шинки уже собрались уходить, Баки вдруг отвел Гаару в сторону и тихо сказал:        — Только не думайте, что Вы не будете хотя бы иногда хотеть сорваться на него, Казекаге-сама. Поверьте мне, Вам еще не раз захочется проклясть тот день, когда Вы приняли его. И желание выругать или даже ударить — это тоже не минует Вас. Ведь и я сам иной раз едва удерживал себя от этого. В юности Вы были большим неслухом, мой повелитель, да и Ваши брат и сестра от Вас совершенно не отставали. Мне иногда так хотелось разметать вас ветром в разные стороны, что я едва удерживал от этого свои руки. Но, — и тут Гаара впервые увидел в единственном глазу Баки-сенсея слезы, — тогда я уходил в пустыню и там бил кулаками по песку, пытаясь унять свой гнев, а потом говорил себе: «Баки, это не Гаара неуправляем, не Темари своенравна, не Канкуро выделывается… нет, это ты, Баки, неуправляем, своенравен и выделываешься. Это в тебе чего-то не хватает, ведь твои ученики — это твое зеркало. Это ты где-то ошибаешься, не умеешь объяснить, не замечаешь проблем. И их ошибки — это твои ошибки, их проблемы — твои проблемы, пока они не стали чуунинами или даже джоунинами». И вот даже когда твой ученик стал Каге, ты все равно продолжаешь переживать за него. Итак, что бы ни случилось с Шинки, я советую Вам смотреть на любую ситуацию, прежде всего, как учитель и воспитатель мальчика, Казекаге-сама. Сначала как наставник, а потом уже как отец. И верьте, что у Вас все получится, как я в это верю.

***

      Гаара предвидел недовольство Шинки его решением повременить с присвоением ему звания чуунина. Он решил, что сообщит ему обо всем сам, а не через официальное уведомление с выпиской из протокола заседания.        — Вы что-то хотели сказать мне, отец? — Шинки с порога учтиво поклонился, а Гаара резко поднял голову и оторвался от работы. У Шинки недавно начал ломаться голос, и Казекаге еще никак не мог привыкнуть к его тихому хрипловатому басу.        — Да. Присаживайся. — Гаара жестом пригласил сына сесть и подал ему свиток с заключением Совета, заверенный печатью Казекаге. — Прочитай внимательно, потому что это касается твоего будущего.       Гаара не мог не заметить, что Шинки бегло глянул на итоги заседания, а потом, напустив на себя важный вид, притворился, что размеренно читает свиток, хотя в уголке глаз у него блестели слезы. Все же мальчик еще не превратился в мужчину, ведь для этого нужно было научиться принимать самостоятельные решения и потом нести за них ответственность. И это было уже на совести Гаары — либо он исправит его сейчас, либо не исправит никогда, и Шинки так и останется избалованным песчаным принцем, но никогда не будет настоящим защитником страны Ветра.       Впрочем, точно такой же период становления личности некогда пережил и он сам. Гаара знал, что многие в деревне, да и за ее пределами гадали, как это наводящий ужас джинчуурики Песка смог стать успешным Казекаге в неполные шестнадцать? Откуда у молодого, некогда слабого телом и здоровьем мальчика могли взяться такая непоколебимая воля, проницательный ум и почти безрассудная храбрость, позволившая ему стать генералом объединенной армии шиноби?       Все было очень просто. Гаара три года отбарабанил срочку в регулярной армии страны Ветра. Поначалу, после смерти его отца, Четвертого Казекаге, и начала смуты в деревне, Гаара был вынужден спрятаться от покушений на его повинную голову в регулярных силах Скрытого Песка, а когда его достали и там, то он вообще подал прошение в регулярную армию страны Ветра. Так Гаара но Сабаку, взяв девичью фамилию матери, стал на время Гаарой Юзавой, и на протяжении трех лет звался не иначе как «песок те в рот, рыжий Юзава». Или «рыжая башка». Или, в самом лучшем случае ласково и со стороны высокого начальства «рядовой/ сержант/ капитан, мать его, Юзава». Совет, который не так, так эдак мечтал избавиться от монстра, однако, отпустил его, для порядка покочевряжившись и взяв письменное обязательство, что ни одна живая душа, кроме рекрутирующего командира, не будет знать ни о его истинной силе, ни о том, что он — джинчуурики. И все эти три года Гаара скрывал свою абсолютную защиту тщательнее, чем промотавшийся кукловод — долги. Но вот скрыть свое умение читать и писать среди неграмотных и полуодетых солдат не смог. Поэтому быстро был определен на место писаря в трибунал, где знание законов и содействие несчастным, попавшимся на мелкой краже или неисполнении нелепого приказа, снискало ему добрую славу. Вскоре Гаару, от греха подальше, определили в штаб разведывательного отряда. Там он не только научился убористому, но понятному любой начальственной хрюше почерку, но и узнал, что у него оказывается, вполне себе хватает терпения сдерживать своего драгоценного Шукаку, который поначалу жаловался на жизнь и от такого обращения верещал как резаный, но потом, удовлетворенный созерцаемой им практически постоянно бойней, затих и даже как-то одомашнился на новом месте. Но, как бы то ни было, впервые за всю жизнь на Гаару свалилась ответственность сначала в виде приказов, за неисполнение которых следовали разного рода наказания, отличавшиеся друг от друга лишь пристрастиями каждого нового начальства, а потом и за свое подразделение, которое с каждым годом увеличивалось в показателях количества и неуправляемости. И обалдевший от количества оскорблений, пинков и подстав своего джинчуурики Шукаку, а также от того, с каким терпением и смирением, Гаара сносил все, что сваливалось в армейке на его лохматую песочную голову, не останавливаясь, но всегда продвигаясь вперед, ослабили ярость биджу. Шукаку пошел нс ним на мировую, а Гаара не только получил контроль над Однохвостым, но и прошел суровую, но такую необходимую для него школу жизни. Канкуро и Темари также не отставали от младшего брата. У первого за плечами был долгий путь в становлении мастера марионеток, начавшийся и продолжавшийся в мастерских Суны, а вторая прошла свою жизненную школу на красильнях деревни, считающихся по праву самым вонючим местом в мире шиноби.       И вот теперь Гааре предстояло принять нелегкое решение, чтобы спустить сына с небес на землю. Подтолкнуть его к формированию собственного внутреннего стержня, все предпосылки для становления которого у него уже были.        — Прочитал? — поинтересовался он у Шинки, который уже давно сидел себе и хлопал глазами, пытаясь увидеть хотя бы какую-то эмоцию на лице задумавшегося о чем-то своем приемного отца.        — Почему, отец? — наконец, спросил он.       Гаара прикрыл глаза и тихо начал:        — По моему мнению, не только Боруто недостойно повел себя на экзаменах. Ты тоже, сын, не блистал благочестием.       Лицо Шинки удивленно вытянулось, он явно не понимал, к чему клонят.        — Отец?..        — Не ступай по земле, горделиво подняв голову и смотря в небо, Шинки. Так можно и не заметить пропасть, в которую ты потом упадешь. Все твои достижения, все твои старания — ничто, если ты считаешь, что имеешь право судить других. Или ты правда думал, что я не слышал о том, как ты перемывал косточки каждому участнику экзамена? Или ты думал, что я не следил за тем, как ты отвернулся от искренне раскаивающегося перед тобой Боруто. А ты тогда не думал о том, что от тебя тоже могут отвернуться, и слезы раскаяния могут не помочь?        — Отец!.. — в глазах Шинки появились слезы. — Но ты же как-то говорил, что основу моих поступков должны составлять дисциплина и справедливость. Я все так и делал. Был честен в бою, справедливо судил о противниках, безукоризненно шел к победе. Я думал, что я смог стать полноценным шиноби Песка и…        — Чтобы стать чуунином и выше недостаточно только этих двух вещей. Нужно милосердие, которое по-научному называется гуманностью или человечностью, Шинки. Это то, что делает нас людьми. Это — не делать другим того, чего себе не желаешь. Именно такое поведение способно привести тебя к смирению и уничтожить мешающую тебе гордыню. Кстати, давай я приведу тебе наглядный пример. Пойдем.       И, к огромному удивлению Шинки, отец повел его не в храм, не в библиотеку и не в кабинеты советников Сунакагуре. Отец привел его в мастерскую дяди Канкуро. Косячного дядюшки Канкуро, который был не дурак выпить, курнуть и приобнять как живую, так и фарфоровую красотку. Канкуро в это время как раз чинил любимое деревянное кресло-качалку Эбизо-сама, при каждом забитом в старое, потемневшее от времени дерево гвозде красочно ругая трухлявую мебель и нежелание старика сработать новое кресло вместо привычного старого.       И тут Гаара остановился, и, не входя в мастерскую, указал на мучившегося над поделкой кукловода.        — Вот это и есть настоящий Пятый Казекаге.        — Как это?.. — снова не понял Шинки.        — Обычно титул Казекаге передается старшему сыну, если тот не отказывается от него в пользу других родственников по мужской линии. Твой дядя Канкуро старше меня. И кто только и как только не предлагал ему шляпу Каге и абсолютную власть, но… он предпочел просто делать свою работу. И знаешь, это без него, а не без меня не будет опоры у деревни. Так что, Шинки, договоримся с тобой так — поработаешь год подмастерьем у дяди, и, если все получится, Совет снова рассмотрит твою кандидатуру на звание чуунина.        — Но, отец, как это поможет мне? — все еще не понимал Шинки. — Чему такому может научить меня дядя, чему не можешь научить меня ты?!        — Иди и сам все поймешь, — Гаара легонько подтолкнул сына ко входу в мастерскую.       …За годы воспитания ребенка Гаара понял одну вещь: Шинки, в отличие от него самого, лучше воспринимает отнюдь не книжные истины. У Шинки более конкретное мышление. Это Гаара понял уже тогда, когда Шинки сам сделал свою куклу. Сам активировал себе точки чакры в пальцах, выбрав еще и стезю кукловода. Не копируя воспитателя, а найдя себя.       И дать Шинки внутренний стержень могут не умные книги из библиотеки, как в случае с Гаарой, а кропотливая работа по починке искривленного после миссии куная с помощью холодной ковки по металлу.       И Шинки начинает работать. Раз-два, дзынь-дзынь молотком по неподатливому железу! Тут с одного куная непривыкший подросток устал, пот его прошиб, волдыри на руках полезли, мышцы болят. А дядя еще на штук двадцать таких же принесенных ему в починку показывает. Но ничего. На тысячном изделии перестанут болеть мышцы спины, огрубеют уже привычные к работе руки, движения станут выверенными и твердыми. И уже не покажутся недостойными твоего внимания техники, для которых нужны были эти кунаи. Не будет тебе дела до твоей значимости и твоей силы. Потому что теперь успех других зависит от результата твоего труда. Плохо сделаешь свою работу, проявляя тем самым неуважение к людям — опять будешь ковать те же самые искривленные клинки…

«Так, удар за ударом по своей гордости, Шестой Казекаге сам сковал свой внутренний стержень из материала дисциплины и справедливости, очищая ржавчину своего сердца полотном милости и милосердия» (История Сунакагуре)