cinnabar

Дазай медленно осматривает маленький, кричаще-неоновый полулегальный бар «Lupin» — место голодное и злое — хищным звериным взглядом, будто высматривая добычу. Он ещё не решил, останется ли этот визит всего лишь очередным воспоминанием с яркими образами, от которых несёт табаком и спиртом, или превратится в грандиозное кровавое пиршество. Не обязательно красивое, но безусловно смертельное. Ему нравится вот так выслеживать своих будущих жертв, предлагая им выпить, обманывая и очаровывая улыбкой и элегантностью, а позже прижимать лезвие к сонной артерии своего визави в какой-нибудь темной подворотне или снятой на одну ночь потертой комнате в трущобах. Это доставляет ему поистине животное удовольствие. Сейчас Дазай устало прикрывает глаза, уплывая на секунду от безвкусной электронной музыки и мигающих красных огней, и проводит рукой по лицу. Красный свет приходится как нельзя кстати, потому что несколько точек цвета киновари перетекают с ладони на щеки и разводами плывут по коже. Дазай ухмыляется кончиком губ, а дикий зверь внутри него сворачивается в клубочек и утробно мурлычет, явно наслаждаясь атмосферой. Красный — кровавый и бешеный, красный — тоги римских императоров и луна во время затмения. Красное сердце перекачивает ядовитый алый пигмент по венам, красным горят дикие глаза ручного хищника под сердцем Дазая. Первую точку заметил младший брат — Ацуши. Он смотрел грустно и отчаянно, переводя взгляд с лица на предплечье Дазая. А тот растянул кончик дрожащих губ в фальшивой умоляющей улыбке. И Ацуши промолчал. Он не сказал ничего даже тогда, когда руки брата начали покрываться красными пятнами и разводами по всей длине, от плеч до запястий. И даже тогда, когда Дазай обмотал бинтами руки и шею. Мысли о брате отдавались чувством вины, болью в сердце и комом в горле, а зверь презрительно скалился на непозволительные проявления слабости. Сейчас, в этом ночном клубе, слабости не было места. Дазай прислонился к стене в самом углу, найдя идеальное место, чтобы замечать всё, при этом самому оставаясь незамеченным. Он всматривается в блестящие от пота лица людей — полуголых парней и девушек с острыми сумасшедшими улыбками, чьи чёрные зрачки почти стирали радужку, и мысленно ухмыляется. Все они — серая масса, скучные и обычные. И вот, когда Дазай уже почти разочаровывается, он замечает белую рубашку, классические брюки и рыжие волосы парня, сидящего за барной стойкой рядом с хмурым молодым человеком. Среди блестящих потных тел чистый белый пестреет как что-то нездешнее и экзотическое. Аномалия. Дазай любит экзотику и аномалии. Зверь разлепляет сонные глаза и принюхивается. Заинтересовавший Дазая парень увлечённо рассказывает о чём-то своему соседу, но тот только делает вид, что внимательно слушает, а сам поминутно смотрит на часы и проверяет экран смартфона. Преодолеть набитый танцпол — задача не из легких, но Дазай блестяще с ней справляется, даже не испортив костюм. Он садится на высокий стул рядом с объектом своего внимания, закидывая ногу на ногу, и негромко кашляет в попытке привлечь внимание. Парень извиняется перед своим собеседником, который тут же хватает свой плащ, поправляет черно-белые волосы и сливается с толпой, и оборачивается на звук. Рыжеволосый незнакомец сразу же застывает под цепким холодным взглядом. И Дазай не брезгует воспользоваться секундным оцепенением чтобы получше его рассмотреть. Он вглядывается в голубые глаза, скользит взглядом по губам и мимолётом оценивает остроту скул. Прикрывает глаза, удовлетворённый результатом осмотра. Парень вздрагивает, и на его лицо вновь возвращается живость и эмоции. — Меня зовут Чуя… — между ними не больше сорока сантиметров, но ему все равно приходится чуть ли не кричать. Дазай отмечает, что у него приятный голос. И этим голосом Чуя сам себе подписывает приговор, смотря в темные глаза своего палача. Вокруг них появляются чуть заметные морщинки, потому что Дазай легко улыбается. — Очень приятно. Дазай. А потом он резко наклоняется и горячо шепчет, дыша Чуе прямо в ухо. — Хочешь, я куплю тебе выпить? В глубине зрачков Чуи — сомнение вперемешку с искушением. Дазай неотрывно смотрит на него, и наконец получает удовлетворительный кивок в ответ. Зверь Дазая довольно рычит, вибрируя под рёбрами. Плавным жестом подзывая бармена, Дазай победно улыбается Чуе в надежде, что это выглядит соблазнительно, а не хищно и безумно. Они пьют красное вино в подпольном клубе, сидя за барной стойкой под ядовитым светом и грохочущими басами. Дазай мысленно отмечает бармена — высокого брюнета в очках — и решает позже наведаться сюда еще раз. — Тебе нравится музыка, Чуя? — Дазай напоследок пытается быть вежливым, но его голос сквозит нетерпением. Чуя этого будто не замечает, сосредоточившись на элитном алкоголе в своём бокале. Он ухмыляется, прикидывая, что такой изысканный человек как Дазай забыл в таком дрянном баре и почему он хочет его, Чую, трахнуть. Он думает, что в превосходстве владеет умением распознавать эмоции и желания людей, и что от Дазая этим самым желанием так и прет. С другой стороны, почти каждые выходные в этом баре кто-нибудь пытается его снять, для него это давно не в новинку. Он отрывается от своих мыслей и переспрашивает. — Что, прости? — Как тебе музыка? — Ужасно. — Чуя недовольно морщится, но тут же меняется в лице и ухмыляется. Дазай завороженно наблюдает за его секундным весельем. — Знаешь, я больше люблю джаз или классику. Так Дазай узнает, что Чуя любит музыку и поэзию Поля Верлена, коллекционирует шляпы и прекрасно разбирается во всем, что касается вина. Чуя свободно говорит по-французски и может по памяти цитировать классиков французской литературы. Он скромно упоминает, что перевел несколько произведений на японский и обещает дать почитать. И от этого Дазай хочет ещё больше, в собеседнике его всегда привлекал интеллект. Хищник царапается изнутри, подстегивая своего хозяина. Чуя же в свою очередь делает мысленные пометки о том, что Дазай разбирается в чае, искусстве и музыке, что он очень хорош шахматах, является поклонником творчества Мори Огая и сам иногда публикует рассказы под псевдонимом «Сюдзи Цусима». Дазай интересный, Дазай Чуе нравится. На вопрос о том, что такой человек мог забыть в таком месте никто из них так и не отвечает. Они разговаривают около часа когда Дазай решает, что Чуя уже достаточно пьян. Он будто случайно кладёт руку ему на бедро и выдыхает одно единственное слово в лицо. — Такси? — Такси. Они покидают бар и кричащий красный сменяется на угольно чёрный. На улице ни души, только холодный ветер гоняет бумажки по проезжей части. Но разгоряченные мужчины не обращают на холод внимания, прижимаясь друг к другу в ожидании машины. Дазай закуривает, и даёт Чуе затянутся, не выпуская сигарету из руки. Тот губами утыкается в его пальцы и зачарованно смотрит на шею Дазая, когда тот запрокидывает голову и выдыхает дым в небо. — Сколько тебе лет, Чуя? — Дазай вопросительно склоняет голову и щурит глаза. — Двадцать. — Хм. Разница всего в два года, но в глазах Дазая Чуя все равно мальчишка. И его почти жалко. Машина наконец приезжает, Дазай диктует адрес, а Чуя закрывает глаза и расслабленно выдыхает, растекаясь по сиденью. В салоне пахнет дешёвой кожей и освежителем воздуха. Даже полчаса поездки на машине не сбивают градус напряжения между ними, и Чуя вообще не замечает, куда они едут. Сейчас он способен чувствовать только пульсацию в голове и руки Дазая у себя на талии и бедре. Такси привозит их к небольшому потрепанному отелю на окраине города, на что Чуя вопросительно выгибает бровь, но Дазай не даёт сформулировать вопрос, засовывая руки ему под рубашку, и Чуя плавится от этих прикосновений. Они кивают сонной девушке на ресепшене и Дазай тащит Чую по темным коридорам мимо одинаковых дверей из крашеной фанеры. В номер они заходят в обнимку, стягивая друг с друга пиджаки и путаясь в галстуках и ремнях. Чуя берет инициативу на себя, опять удивляя Дазая, заставляя зверя затаиться в предвкушении. Он жадно впивается в чужие губы, с опозданием получая ответ, на ощупь расстёгивая пуговицы рубашки, стягивает бинты с груди и шеи, пальцами добираясь до ключиц Дазая. Так же спутано они перемещаются в маленькую спальню — кровать, два кресла, столешница с зеркалом у стены. Дазай подсаживает на неё Чую, сжимая за ягодицы. Чуя хмыкает, и заплетающимися пальцами принимается за пуговицы своей рубашки. Дазай помогает ему, и вдвоём им удаётся избавиться от неё за несколько секунд. Чуя тут же прислоняется к зеркалу спиной и стонет от резкого контраста горящей кожи с холодным стеклом, запрокидывая голову. Дазай пользуется его положением для того, чтобы оставить на шее дорожку из влажных, хищных и агрессивных поцелуев-укусов, пока Чуя до синяков впивается в его плечи. У него все ещё кожаные перчатки на руках и висящая на локтях белая шелковая рубашка. Обычно он не заходит настолько далеко, хватая свою добычу за горло, как только за ними захлопнется дверь. Он предпочитает другое наслаждение, которое ни в какое сравнение не идет с сексом со случайными незнакомцами. Но Чуя другой, и он решает поддаться их последней общей слабости. Они оба решают. Так что Чуя, уловив быстрый кивок Дазая, рвано выдыхает, послушно разворачивается и спиной сталкивается с грудью Дазая. Тот несильно прикусывает Чую за шею, запуская пальцы ему в волосы, а другой рукой мягко нажимает ему на спину. И тут же замирает. Лопатки Чуи густо усыпаны красными полосами и точками, образующими невнятные созвездия. Дазай слышит насмешливый вздох, и ему становится не по себе. Мягкая тревога перерастает сначала в испуг, а потом в растерянность. Он понятия не имеет, как именно ему реагировать теперь, когда из хищника он превратился в жертву. Перед глазами все плывет киноварью, сердцебиение отдается пульсацией где-то на задворках сознания. Чуя видит его отражение в зеркале, и мрачно смеётся, в открытую забавляясь. Дазаю не смешно. Он не видит, а скорее чувствует, как Чуя разворачивается, и кладёт руки ему на шею, чуть сжимая, большим пальцем поглаживает подбородок. — И что же ты хотел со мной сделать, а?