iustus manere.

Cycling Trivialities (Radio Edit) — José González.

двадцать первое июня.

Свежесть воздуха, будто бы окроплённого солёной водой, приятно разливается по чувствительному обонянию. Мокрый песок под ногами, ласково обвивая, охлаждает пальцы, лёгкие волны порой задевают их. Тонкой, сухой палочкой на песке выводится какой-то абстрактный рисунок. В голове пустота, неприятная и давящая на слух. Вокруг никого, кроме единственной пожилой женщины вдалеке, выгуливающей радостную от просторов собаку. Это раннее утро. Совсем раннее. Чонгук только закончил университет, на спокойной ноте расстался с девушкой, с которой был в отношениях ещё со школы и накопил большую сумму, на которую когда-то хотел исполнить мечту. Но ту мечту уже не вспомнит. На накопленные деньги он снял на несколько месяцев домик у моря, чтобы прожить последние два месяца жизни спокойно. Нет, он не болен смертельно или не вынужден распрощаться с жизнью из-за огромных проблем. Всё просто не то и не так. Всё совсем пусто и напрасно. Утопая в бездне мыслей о бесконечном, Гук совсем не замечает незнакомца, который уже садится рядом, свесив руки с коленей. Пляж достаточно длинный и пустой, чтобы без проблем найти себе укромное место, но он почему-то сел прямо рядом. Да и Чонгук не слишком-то против, пока тишина морского берега не нарушается. Но если обратить внимание, то блондинистые волосы постороннего превращаются в практически белые на солнце, а его необычайно бледная кожа на лице и шее будто бы вот-вот начнёт сверкать. И Чонгук ловит себя на мысли, что тот будто бы сошёл с картины, но осознаёт, что слишком явно пялится, поэтому продолжает скрести палочкой песок. — Что ты здесь делаешь? Совсем один, так рано утром, — тишина разбивается о волны, а нежный голос с прокрадывающейся хрипотцой оказывается не такой уж и плохой заменой для неё. Чонгук поворачивается и открывает для себя, что глаза у того, кого он совсем не знает, не менее красивые: глубоко карие, выражающие всю искренность без лишних слов. — Просто думаю, наслаждаюсь морем, — чуть улыбнувшись, отвечает Гук, уже собираясь спросить о том же незнакомого, но не успевает. — А почему хочешь умереть? Чонгук и подумать не мог, что нужно так мало, чтобы ввести его в ступор. Никто не знал. Совсем никто. Даже наедине с собой ни разу вслух не проговаривал. — Простите? — едва выпаливает Чонгук, даже не закрыв рот после. — Ты можешь мне рассказать, — он снова глядит на Гука, растягивает губы в тёплой улыбке, от которой охота только в родную кровать, под одеяло и сладко уснуть. — Так почему ты хочешь умереть? — Я… — опустив взгляд, Чонгук вздыхает. Он не понимает, откуда незнакомец, о чьём имени даже не догадывается, знает его главный секрет. Но, наверное, это не так уж и важно. Тому, кого ты не знаешь и вряд-ли увидишь ещё хоть раз, всегда легче рассказать всё, что на душе. — Потому что меня здесь ничего не держит и потому что… всё такое тусклое, — пальцем выводя на песке круги меж своих коленей, тихонько произносит, — всё не то, что я хочу. Потому что всё перестало иметь какой-либо смысл и будто бы никогда не имело. Всё, что я делаю, просто напрасно. — Ты правда так думаешь? Что тебя ничего не держит и, что всё, что ты делаешь, напрасно? — Правда. — А как же та трёхцветная кошка, которую ты часто кормишь? Знаешь, что она бегает к тебе с другого квартала, чтобы ты просто её погладил? А тот цветок на подоконнике соседнего дома, который ты уже месяц поливаешь? Бабушка, что живёт там, постоянно забывает об этом, и этот цветок радует её глаз каждое утро только благодаря тебе. — Откуда… ты знаешь? — хмурится Чонгук, совершенно не находя объяснения всему происходящему. Только если это не сон. — А тот горшок, который ты каждый вечер, возвращаясь домой, находишь перевёрнутым посреди дорожки к чужому дому и передвигаешь в угол? Собака тех, кто там живёт, начала часто с ним играть и опрокидывать. Если бы ты не ставил этот горшок на место каждый раз, то муж той женщины, которая там живёт, давно бы выбросил собаку, потому что очень вспыльчивый человек и недолюбливает её, — он поднимается на ноги, обтряхивает белую рубашку и снова улыбается. — Всё это без тебя будет совсем иначе, подумай. Я, кстати, Юнги. — Чонгук, — всё ещё с приоткрытым ртом, словно завороженный, произносит. — Я знаю. Юнги уходит, оставляет переваривать всё услышанное. И Чонгук мог бы просто посчитать его чудаком, если бы всё не было правдой, что действительно совсем непонятно.

***

двадцать третье июня.

Проснуться в мягкой постели, услышать за окном только птиц и море — что может быть лучше? Чонгук отбрасывает пушистое одеяло в светлом пододеяльнике в цветочек, без которого не может спать даже в тридцатиградусную жару, выпивает чашку чая, наливает стакан воды и обувает любимые трёхлетние кеды. Щелчок замка. Гук перешагивает маленький заборчик у соседнего дома и выливает стакан воды в цветок в открытом окне маленького, пошарпанного, но уютного дома. Неподалёку есть совсем маленький рынок, куда Чонгуку полюбилось ходить. В основном, там пожилые люди, продающие ягоды, цветы или самодельные изделия. Там была куплена глиняная подставка для чашки в виде кувшинки, которая уже успела найти своё место в сердце, как и чашка с объёмными ягодами на ней. Это всё греет душу, особенно когда видишь радость на лицах тех, кто это сделал. Чонгук покупает маленький букет ромашек. Бабушка, что его продавала, завязала красивый бантик из бечёвки, что сейчас радует глаза. Гук снова приходит к морю, поднимается на большой камень и опускается на корточки, аккуратно кладя на камень букет. — Думаю, если жизнь после смерти есть, то вы всё уже знаете, — тихо говорит Чонгук, поднимая взгляд на волны, ударяющиеся об камень и те, что поменьше, — поэтому я пришёл попросить у вас прощения заранее. Не знаю, встретимся ли мы, так что сделаю это хотя бы так. Родители Чона погибли давно. Десять лет назад, если быть точнее. Они отправились на яхте с друзьями отдохнуть и, к сожалению, оба утонули в шторм из-за неопытности команды. Часто бывает так, что люди начинают ненавидеть то, что унесло их любимых, но в это случае всё иначе. Чонгук всё ещё любит море, даже сильнее, чем до их смерти. Будто бы здесь всё же не один. — Простите, что не смог оправдать ваших ожиданий. Я ещё приду, обещаю, — улыбается.

***

Молча гулять по улицам, разглядывать людей и думать о том, какая же у них судьба, всегда было чем-то интересным и завораживающим. Странно осознавать, что каждый человек, проходящий мимо, побывавший в твоей жизни всего несколько мгновений, тоже имеет свою долгую или не очень, тяжелую или не слишком, запоминающуюся или пролетевшую вмиг жизнь. И Чонгук мог убивать часы на то, чтобы сесть в парке и посмотреть на то, как ведут себя люди, о чём они говорят и придумывать сюжеты о том, как они стали такими, какими оказались здесь и сейчас. Но о себе он никогда не задумывался, просто пропускал моменты сквозь пальцы, будто не видя смысла в их запоминании, а лишь абстрактно рисуя линию жизни в своей голове. Курносая женщина с тяжелым пакетом отчаянно доказывает что-то человеку в телефоне. Чонгук предполагает, что то муж, который совсем не может найти время, чтобы помочь. Маленькая девочка, что сидит на бордюре, а сверху нависает немолодой мужчина, пытаясь в чём-то её убедить и тыкая плюшевым медведем, который она упорно отталкивает. Наверное, это просто ребёнок, которому купили не то, что он ожидал или, может быть, от неё пытаются откупиться подарками, но нужно совсем другое. Парень стоит посреди площади в абсолютно белоснежном наряде, держит в руках букетик ромашек, а его бледная кожа сияет в ярких лучах солнце. Может быть, он ждёт девушку, чтобы пойти на свидание. До Чонгука доходит не сразу, что это и есть тот самый Юнги, который ни с того ни с сего подсел на берегу и вдруг знал главную тайну. Уже в моменте приходит осознание, что подошёл слишком близко и здесь уже не отшутишься или не сделаешь вид, что не узнал, поэтому Чонгук улыбается и здоровается, чуть помахав рукой для доброжелательности. — Вообще-то, я жду тебя, — произносит Юнги, опуская руки и кивая на ведущую в парк дорожку, — пройдёмся? — Можно, — не слишком уверенно соглашается. — И ещё, — он на ходу слегка поправляет цветы в букете и протягивает его Чонгуку, улыбаясь на растерянный взгляд, — возьми. Мне он не нужен, а тебе идёт. — Мне идёт букет из ромашек? — до сих пор неуверенно, но он принимает цветы, только изредка поглядывая на Юнги, ведь почему-то смотреть в глаза становится ужасно неловко. — Да, а почему нет? Думаю, тебе в целом идут полевые цветы. — А ты так разбираешься в цветах? Работаешь флористом или кем-то в сфере ландшафта? — на удивление, заинтересованность в собеседнике так и блещет, хотя Чонгук особо никогда не отличался активным участием в беседе. — Вовсе нет, — усмехается тот, жестом предлагая присесть на лавочку, на что Гук соглашается. Прямо над ними раскрывает свои пышные крылья старый дуб. Юнги откидывается назад, запрокидывает голову и глядит на разветвления, птиц, прыгающих по ним, и изредка падающие листья. Чонгук с улыбкой осматривает букет в руках и почему-то только сейчас видит, что он безумно похож на тот, что купил он сам. Точно так же завязан, такой же по размеру и такая же сломанная ромашка в середине. — Этот букет так похож на тот, что я купил этим утром, — развеивая продолжительное молчание между ними, проговаривает Гук. — Да? Его оставил кто-то на месте моей смерти, но я даже не знаю, где оно и кто это сделал, — будто бы что-то совсем повседневное, отвечает Юнги. — Что ты имеешь в виду? — в глазах Чонгука читается что-то абсолютно непонятное, как и то, что он сейчас услышал. Место смерти? Он насмотрелся сериалов или начитался каких-то мистических детективов? — То, что сказал, — Юнги переводит на застопорившегося Чона совершенно спокойный взгляд. Сейчас кажется, что это даже неадекватно уравновешенный взор: без излишних эмоций, вопросов или мыслей, но настолько глубокий, словно на самом деле что-то есть, но оно так далеко, что просто не поймать. Тишина и недоумевающие глаза, застывшие в одном и том же положении, затянулись. — Был рад встрече, Чонгук. — У-уже уходишь? — вдруг приходит в себя. — Да, мне пора. Но не думаю, что это наша последняя встреча, — уголки губ вновь едва заметно приподнимаются. Проходит какое-то ничтожное мгновение, когда Гук опускает взгляд ещё раз посмотреть на букет, как в моменте никого хоть похожего на того милейшего незнакомца вокруг не остаётся.

***

двадцать седьмое июня.

Небольшой узкий переулок, опускающийся вниз, к берегу моря. Бесконечными нитями сверху, по столбам и высоким, каменным заборам, вьются провода, переплетаясь друг с другом и путаясь в чужих путях. Чонгук поправляет панаму и опускается на корточки у очередного забора, кладя рядом пакет с парой бутылок молока и кошачьего корма. Прямо у его ног мечется трёхцветная кошка, она обводит пушистым хвостом ноги Гука, мурчит и ластится под руки, когда тот посмеиваясь вытаскивает корм и раскрывает его, высыпая в маленькую мисочку, разрисованную красивыми цветами и купленную на местном рынке у милого дедушки. — Стоит ли давать тебе имя? — спрашивает сам у себя Гук, поглаживая мягкую шерсть кошки, с удовольствием поедающей корм. — А если оно у тебя уже есть, то я просто тебя запутаю, да? — У неё нет имени. Чонгук с трудом не падает и не катится кубарем вниз от неожиданности. Этот нежный и слегка хрипловатый голос всплывает в памяти коротким и недавним разговором. Подняв глаза, Чонгук снова чуть поправляет панаму, чтобы лучше рассмотреть лицо человека. Юнги снова улыбается, когда ловит на себе взгляд, и упирается плечом в забор. Кошка, на удивление, отвлекается от еды и обходит ноги Юнги вокруг, обтеревшись ушами и снова прилипнув к миске. — Откуда ты знаешь наверняка? — он поддельно подозрительно щурит глаза, заново роняя ладонь на трёхцветную спину. — Просто знаю, — пожимает плечами Юнги. — Тогда назовём тебя… Креветкой. — Серьёзно? И почему Креветка? — Юнги усмехается, сразу ловя на себе самодовольный взгляд. — Ну, во-первых, она живёт у моря, а во-вторых, я просто люблю креветки. — Очень оригинально. Всё вновь погружается в тишину. Чонгук гладит Креветку, облизывающую уже почти пустую миску, а Юнги смиренно за этим наблюдает, порой переводя внимание на прибой, видный в конце улицы. Но главное, что ему интересно здесь и сейчас, — Чонгук. Одно его лицезрение вызывает чувство спокойствия и ощущение момента, а не проживание прошлого, переходящего в будущее. — Ты напоминаешь мне истинного ангела, — вдруг негромко вздыхает Юнги. — Наверное, мне стоит поблагодарить за комплимент, — Чонгук выпрямляется и чуть усмехается, неторопливо спускаясь вниз по улице и малость размахивая пакетом, а точно за ним и Юнги поспевает. — Так что спасибо. Но разве не странно, что ты вечно оказываешься рядом? Вчера я видел тебя в толпе на рынке, но ты быстро пропал, даже не поздоровался, — он делает голос наигранно чуть расстроенным в конце, хотя даже сам не уверен, актёрская ли это игра или настоящие эмоции. — Можешь думать, что это просто совпадения, — Юнги пожимает плечами, ровняя размеренный шаг на чонгуков. — Совпадения? Если ты собираешься выследить меня и убить, то можешь не медлить. Я не слишком-то против, — легко усмехается Чонгук, поворачивая к своему дому. По левой руке берег, а по правой — Юнги. И его взгляд направлен куда-то влево, а тут уж не понять, куда именно: на Чона или берег. — Не переживай, я бы не позволил случиться такому с тобой. Чонгук поворачивается, абсолютно не понимая, почему он так сказал и зачем, но хотя бы убеждаясь в том, что его взгляд направлен точно не на берег. За это время уже можно и привыкнуть к тому, что Юнги удивительно странный со стороны, но и Чонгук не слишком обычный, только вот внутри. — Может, посидишь со мной у моря? Много не займу, всего минут десять, — предлагает Юнги, поправляя белые волосы, которые бессовестно ворошит ветер. После молчаливого согласия Чона они сворачивают с дороги, переходя на тёплый песок. Чонгук, не боясь испачкаться или промокнуть, падает на песок, прижимая колени к себе. Юнги садится рядом, упирается ладонями в песок позади и прикрывает глаза, вдыхая влажный воздух. — И всё же, кто ты такой, Юнги? — не отвлекаясь от переменчивых волн. — Хочешь знать правду? — Честно говоря, если ты не скажешь, ничего не изменится, но и если скажешь, то тоже мало что поменяется. Просто мне любопытно. Очень. — Я твой ангел-хранитель, — и снова же до непонятного буднично. Чонгук смеётся, но когда понимает, что Юнги и смешка единого не издал, то вдруг серьёзнее становится, вглядываясь в лицо, блистающее от солнца. И в целом, это настолько же равно безумно, как и то, что каждый секрет он знает и всё то, что никто, видит. А ещё красив и безупречен во всех аспектах, когда взгляд задерживаешь. Разве, если говорят об идеале, то не сравнивают с ангелами? Если это так, то он вполне на него похож. Но всё же слишком уж это бредово звучит. Хотя в эти времена, когда каждый день хочется просто спокойно прожить и не думать ни о чем, и в такое поверишь. Вариться в сомнениях, раздумьях о безумстве — лишняя трата драгоценного времени. — Ладно, — тихо, не слишком уверенно и доверия в этом слове мало. — Думаю, — вздохнув, начинает Юнги, — мне остаётся лишь надеяться, что ты поверишь в это, — он чуть ближе придвигается к Чонгуку и вытягивает ладонь, сжимая её в кулак. Прямо перед глазами в недавно пустой абсолютно ладони, когда Юнги расслабляет пальцы, оказывается маленький, белоснежный цветок арабиса. И на его губах проступает улыбка при виде округлённых карих глаз. — Это тебе. — Откуда ты взял арабис? — изумляется Гук, хватая из чужой ладони цветок. — Из воспоминаний, — он снова сжимает пустую ладонь в кулак и раскрывает, протягивая ещё один аккуратный цветок Чонгуку, который, как и первый раз, делает не менее удивлённое лицо. — Веришь мне? — Юнги берёт из рук Гука один арабис и суёт его в чужие волосы около уха, сразу после оглядывая того, как собственное творение неземной красоты. На щеках Чона выступает еле видный румянец, а глаза вдруг начинают бегать по песку под ногами, точно боясь увидеть на себе пристальный взгляд. Но всё же Чонгук кивает, и Юнги чуть слышно хмыкает, присаживаясь обратно и мимолётом поправив упавшую на чужой лоб прядку волос. — В какую точно дату ты собираешься это сделать? — Что сделать? — Умереть. — А… это, — Гук крутит в руках второй арабис, еле касается лепестков, боясь сломать, — шестого июля в шесть часов утра. — Хорошая дата, — улыбка на губах вновь сверкает, но выглядит уже более мрачной, неискренней. Языки волн уже почти касаются носков ботинок, но ветер словно бы обходит их мимо, — однако не для твоей смерти. Юнги поднимается на ноги так же резко, как и в первую встречу, одаряет Чонгука в очередной раз нежным взглядом, гладит распушившиеся волосы и пропадает где-то за углом, стоит только моргнуть.

***

Obstacles — Syd Matters.

тридцатое июня.

Сквозь полупрозрачные шторы на кровать падает лунный свет и едва доходящий свет фонарей. Чонгук обнимает вторую подушку покрепче, прячется практически полностью под объёмным одеялом и вот-вот упадёт в крепкий сон, так и манящий за собой. Из лежащей на столе книги слегка виднеется белый лепесток арабиса, зажатого меж желтоватых страниц. Почти проваливаясь в сладостный сон, Гук слышит своё имя таким приятным для души голосом, вдруг ставшим безумно родным, и принимает его за отголоски грёз. Но ошибается. Зов становится громче, отчего уже не кажется нереальным. Чонгук, промаргиваясь и поправляя торчащие в разные стороны волосы, приподнимается и чуть отодвигает лёгкий тюль. На дороге, под светом фонарей и луны, чётко на потускневшем, выведенном белой краской по асфальту номере дома, девятнадцать, стоит Юнги в уже привычно белоснежном одеянии. Он рукой призывает к себе, и Чонгук даже не сразу верит в то, что ещё не уснул, щипает себя за щеку и снова глядит в окно, где до сих пор ждёт Юнги. Метаясь по всему дому в поисках вещей, Гук успевает наконец проснуться и догадывается посмотреть на время. Одиннадцать ночи. Что ему может быть нужно в это время? Впрочем, об этом Чонгук думает совсем недолго и уже, на ходу обувая кеды, вылетает из дома, даже не закрыв дверь. — Мог и не торопиться, — Юнги вытаскивает одну руку из карманов брюк и снимает с одетой наспех толстовки чужой волос, отпуская его на попечение ветру. — Я же не знал, срочное что-то или нет, — с отдышкой буркает тот, обтряхивая толстовку. — Хорошо, — Юнги улыбается, наблюдая за тем, как Чонгук, обеспокоенный своим внешним видом, начинает проверять всё и перевязывать шнурки на кедах. — Вообще-то, я пришёл, чтобы позвать тебя на ежегодный фестиваль звёзд. Хотел пойти туда с тобой. — Это далеко? — наивно спрашивает, получая в ответ лёгкий смешок. — Что, нет? Так и скажи. Юнги кивает на берег за своим левым плечом. И Чонгук сам изумляется собственной невнимательности: чуть дальше от дома горят огни, костёр, бегают люди и маленькие дети, играет музыка и завывают песням собаки. Юнги не ждёт, пока Чон насмотрится издалека, берёт за руку и ведёт за собой, переходя на бег. Музыка, смех и пение становится громче. Люди вокруг костра танцуют, прыгают босыми ногами по песку, дети бегают рядом, гоняются с собаками и кидают тарелки в море, играясь с водой по колено. Юнги снимает ботинки и опускается к чужим ногами, развязывая шнурки, что тот так старательно только что затягивал. Снимая с ног кеды и бросая носки куда-то к ботинкам, Юнги снова берёт чужую руку и тянет за собой, вливаясь в самую гущу толпы. Он смотрит в глаза, берёт и другую руку в свою, чтобы не оставлять одного в полноте людского присутствия, вводит в размеренный мелодии танец. Чонгук по началу мало что понимает, только смущённо иногда взглядывает в карие глаза и улыбается, абсолютно не в состоянии сдерживаться от непонятно заполнившей грудь радости. В какой-то момент окружающие перестают существовать: остаётся только музыка, собачий лай и улыбчивые глаза ангела. Поверить становится всё легче. Колонки начинает затихать. Люди медленно собираются у костра, садятся вокруг, подкидывая в огонь дров. Юнги не отпустил за это время ещё ни на минуту и сейчас тоже не отпускает, ведёт за собой, чтобы попасть поближе к огню. Они садятся к остальным в круг. Чонгук смотрит на руку, что до сих пор совсем легонько сжимает его ладонь. И это необъяснимо тёплое чувство, которое точно никак не связано с костром. — Знаешь, что будет дальше? — почти шепотом спрашивает Юнги. Гук в отрицании мотает головой, и тот прислоняется чуть ближе, чтобы не перебивать тех, кто начинает говорить. — По кругу будут передавать фонарь. Тот, в чьи руки он попадает, должен рассказать секрет звёздам. Главное, не бойся и говори всё, что угодно душе, хорошо? — Хорошо. — У меня, — начинает мужчина средних лет, держа в руках бумажный фонарь, — нет никого. Но есть дочь. Ей семь лет, и она больна. Сильно больна. Я скрыл ото всех этот факт, чтобы к ней не относились, как к изгою. Мне пришлось продать почти все свои вещи и машину, чтобы дать ей хорошее лечение. Именно поэтому все там, где мы живём, считают, что я наркоман и продал всё, чтобы удовлетворить свои потребности. Но это не так. Он отдаёт фонарь следующему человеку, а после окончания его слов практически каждый говорит, что восхищаются этим поступком, те, кто ближе, обнимают мужчину, обещая, что всё будет хорошо. Фонарь оказывается у молодой девушки, рядом с которой сидит её партнёр, приобняв ту за плечи. — В детстве я много раз обманывала школьных учителей, что моя мать серьёзно больна, а мой отец алкоголик, чтобы они позволяли мне уходить раньше и давали меньше работы на дом. Когда мои родители в выпускном классе узнали об этом, то мы потеряли все связи, потому что они очень обиделись на меня. И я понимаю, почему. Мы всё ещё не общаемся. Мне очень жаль, — слёзы медленно падают по щекам, фонарь переходит дальше, а девушка глушит тихий плачь в плече молодого человека. Ещё немного, и очередь доходит до Чонгука, который минуту мнётся, не отважится что-то сказать. Но когда на плече чувствуется тёплая ладонь Юнги, он всё же решается. — Я потерял смысл своей жизни, ощущаю, что живу в абсолютной пустоте, поэтому совсем скоро собираюсь покончить с собой, — какая-то измученная улыбка сопровождает всю фразу. Сразу после люди тянутся, чтобы просто дотронуться до чонгуковой руки, поддержать и сказать, что он справится, а если нет, то ничего страшного. Здесь никто не боится сказать то, что осудят или расскажут другим, ведь для молчаливой поддержки и спокойствия как раз и существует этот фестиваль. — Я… — Юнги кусает мокрые от частого облизывания губы, вертит в руках фонарь. Чонгук сначала боится дотронуться, потому что они не так уж и долго знакомы, да и не будет ли это лишним, но вспоминает, что сам Юнги позволил себе сделать так, поэтому чуть ближе придвигается и легонько обнимает рукой, поглаживая по спине. — Я влюблён в человека, к которому не должен был ничего чувствовать. И совсем скоро я могу потерять его. Не хочу верить в это. Юнги ещё пару мгновений просто молчит, сжимая в руках основание фонаря. Но вскоре отдаёт следующему и, даже не взглянув на Гука, подрывается, уходит к берегу, подальше от света огня, людей, музыки и поближе к воде. А Чону теперь на месте не сидится: всё оборачивается, смотрит, не пропал ли, думает, стоит подойти или нет. И всё же долго усидеть не вышло. Уже через пять минут Гук тихонько извиняется и аккуратно подходит к камню, на котором сидит Юнги, глядя в ночное небо, на звёзды. Садясь рядом, Чонгук засматривается на лунное отражение в воде, опускает ладонь, пропуская сквозь пальцы чуть прохладную воду, которая едва бьётся о камень. Туда же опускается вторая ладонь. — Я могу задать тебе вопрос? — робко спрашивает Гук. — Задавай. У меня нет и быть не может тайн от тебя. — А кто этот человек? — Чонгук снова прячется в абсолютном отсутствии зрительного контакта, водит кончиками пальцев по водной глади. И кажется, что только через минуту чувствует что-то не то, да и молчание как-то больно затянулось. Через силу он поднимает взгляд, даже, в итоге, чуть приоткрывая рот от удивления. Юнги молча, не выказывая никаких эмоций, глядит теперь Чонгуку в глаза и почему-то он на сто процентов уверен, что до этого этот взгляд был направлен туда же. Здесь уж особо ничего и не скажешь. Всё и так ясно. Неожиданно Юнги сжимает обе ладони вместе под всё таким же удивленным взглядом Гука. В уже открытых руках красиво сплетённый венок из полевых цветов, который быстро оказывается на чонгуковой голове. — Это ты, Чонгук, — шепчет, убирая прядь тёмных волос за ухо, поправляя венок и возвращая руку обратно в воду. Щеки снова принимаются предательски розоветь. Но Гук пытается не подавать виду, что смущён. Он гладит пальцами чужую ладонь, обвивает бледные, худые пальцы прямо в воде и стесненно улыбается. — Если ты мой ангел-хранитель, то что будет с тобой, когда я умру? — Я не знаю. — Как так? — недоумевающе раскрывает глаза Чонгук. — Как-то, — смеётся Юнги, только сильнее сжимая ладонь. — Все мои люди до тебя находили своё успокоение, жили счастливой жизнь, и я уходил к другому. А ты последний и собираешься покинуть этот мир, так что я не знаю. И впрочем, я нарушаю всевозможные правила, сидя здесь с тобой, рассказывая тебе о всём и влюбившись в тебя. За нарушением правил всегда следует наказание. Но я слышал о том, что бывают перерождения, когда ты живёшь обычной жизнью, но просто не помнишь всего, что было до неё. Чонгук отпускает чужую руку, и Юнги уже успевает испугаться, что сказал что-то не так, но через мгновенье успокаивается: Чон кладёт венок рядом и сам ложится головой на колени, опуская одну ногу в воду. — Это будет потом, тогда и будем об этом думать, — проговаривает, прикрывая глаза и блаженно выдыхая, когда чуть влажные пальцы принимаются гладить волосы. — С тобой всегда так необычно спокойно и тепло, — уже еле различимо бурчит, молниеносно от усталости за весь день проваливаясь в сон. Даже во сне надежда только одна — проснуться и увидеть всё то же лицо. Но даже ощущать надежду на что-то совсем незначительное стало настолько непривычно странным, что и во сне кажется неправдой. Двадцатиминутный сон превращается в один щелчок пальцами или единственный взмах ресницами. Чонгук просыпается, открыть глаза ещё слишком страшно, потому что разочарование может слишком быстро накрыть собой. Но тёплая рука всё ещё лежит на волосах, порой поглаживает их, а значит, и Юнги всё ещё рядом. — Как ты себя чувствуешь? — совсем негромко, ласково. — Всё хорошо, — Чонгук приподнимается с чужих колен, потирает глаза и набирает в ладонь немного воды, протирая лицо, чтобы прийти в себя. — Почему ты до сих пор здесь? Почему не ушёл? — Не пугайся, но мне понравилось наблюдать за тем, как ты спишь, — чуть улыбается Юнги, зачёсывая волосы, — ты знал, что очень очаровательно дуешь губы во сне? Даже слишком очаровательно, чтобы я мог просто уйти. И вдруг именно сейчас сердце пронзает чувство, что это последняя встреча и, что больше этот голос никогда не услышится неожиданно где-то за спиной, не раскроет все тайны и не скажет что-то, что в момент засмущает. Нестерпимое чувство, с которым справиться можно только, если взять от этого мгновения всё. Так думает Чонгук. И он точно берёт всё, внезапно подаваясь вперёд и накрывая мягкие губы своими. Юнги кладёт ладонь на тёплую шею, малость зарывается пальцами в волосы на затылке и совсем ненавязчиво сминает нежные губы, теряясь во времени и мыслях.

***

первое июля.

Этим утром Чонгук проснулся с полным ощущением себя в жизни. С чувством, что, может быть, мир не так уж и бесполезен, а его существование не слишком-то и бессмысленно. В любовь отроду не верил, думал, что та привязанность, которую испытывал, — и есть максимум палитры чувств. Но сейчас с замиранием сердца вспоминает прошлую ночь, трогает губы, будто вот-вот вновь коснётся других. Юнги становится смыслом. Вот и весь ответ. Когда совсем ничего нет, то многого не надо, чтобы передумать хватит и малейшего намёка. Чонгук гладит Креветку, пришедшую прямо к дому и лежащую на подоконнике. Улыбается, замечая на тумбе у кровати тот самый венок, берёт ключи и выходит из дома. Он снова садится у моря, на песок. Горизонт всё такой же: бескрайний, солнечный и спокойный. Но теперь всё видится как-то иначе. Даже поверить сложно в то, что нужно так немного, чтобы полностью перевернуть картину жизни. И даже мысль о том, что, скорее всего, успокоение пришло, а Юнги придётся уйти, не так сильно бьёт по душе. Всё из-за смысла, который остаётся, даже если самого Юнги рядом уже не будет. И он не приходит. Чонгук сидит на берегу моря один, улыбается, рассказывая родителям о том, что чувствует. Что просто что-то чувствует, и это намного ценнее всего, что могло бы когда-то казаться мечтою.

второе июля.

Он один. Юнги не пришёл.

третье июля.

Море тихое, душа радостно громкая, но он всё ещё один.

четвёртое июля.

Чонгук ждёт, но Юнги не пришёл.

пятое июля.

На камне новый букет ромашек. Но Чонгук один. Юнги всё ещё нет.

шестое июля. шесть часов утра.

В руках иссохший венок из полевых цветов. Чонгук делает пару шагов к воде, даже заходит навстречу волнам и опускает венок в воду, провожая его взглядом дальше. Присев на песок и придвинув колени к себе, он едва заметно улыбается, не отрывая взгляда от венка, который толкают лёгкие волны. Принять то, что Юнги больше не придёт, оказывается всё же не так легко. Но это возможно. И Чонгук точно уверен, что он бы этого хотел. В мыслях вдруг всплывает момент из детства. Когда маленькие детские ножки вдруг не могли больше держать тело наплаву, а перед глазами уже мелькало мутное дно озера. Родительские голоса казались слишком далеко, как и озеро, и его дно под ногами. Паника не успела охватить в свои тесные объятия, сознание начало проходить сквозь пальцы в разы раньше. Вода забралась в нос, руки перестали поддаваться и оставалось только падать вниз. Но словно бы в фильмах, спасение приходит в последний момент и чудесным образом. Чонгука просто вытолкнуло на воздух, по щелчку пальцев, будто бы в трансе, он сам доплыл до берега и там уже отключился. И теперь всё это не кажется детской фантазией или сном, ставшим воспоминанием. — Эй! У тебя всё в порядке? — слышится позади. Слишком знакомый голос. Чонгук даже не оборачивается. И тот, кто вдруг так обеспокоился одиноким гостем у моря, явно оказался недоволен отсутствием ответа. Он садится рядом, поправляет блондинистые волосы и поворачивает вопросительный взгляд на Чонгука, который всё ещё ищет глазами венок. — Что ты здесь делаешь? Совсем один, так рано утром, — нежно, совсем немного хрипловато. И так до чертиков знакомо. — Просто думаю, наслаждаюсь морем, — не задумываясь, отвечает Чонгук, наконец повернувшись и озарив лицо улыбкой, — жду своего ангела, которого я, видимо, дождался. Начать всё заново, когда ты уже поставил точку, — не такая уж и плохая идея. Порой даже лучше, чем стереть и на едва видном очертании поставить запятую.