Хаймве

Минхо ждет выхода, словно актер своей сцены. Впрочем, все это действительно походит на театральную постановку. Одно неловкое движение, один лишний свидетель — и все пойдет прахом. Это не кино, где можно переснять неудачный дубль. В этом переулке даже посреди дня практически не бывает людей — редкость для столицы. Поэтому он частенько становится местом действия для их очередного импровизированного спектакля. Слышатся голоса: басит прокуренный берлинский диалект, звонко струится английский вперемешку с корейскими словами. Корейский? Необычно. Такие далекие туристы встречаются здесь нечасто, а если уж кто и наведывается из Азии, так обычно кучки китайцев или японцев. От звуков родного языка ноет в сердце. — Hast du 'n Zigarettchen? Rauchst du nischt? Dit kann ja wohl nich wahr sein! Na ja, gib mir dann 'n Handy, ick muss 'nen Kerl anrufen. Лицо Чанбина едва можно разглядеть под натянутой до носа кепкой и черной медицинской маской. И без того жуткий местный акцент практически невозможно разобрать, а уж тем более туристу, который едва ли знает с десяток немецких слов на хохдойче. Даже если бы у несчастного паренька и была цигареттхен, он бы просто не сообразил, что от него требуют. С другой стороны, угрожающая интонация интернациональна, так что интуитивно тот все же понимает: надо что-нибудь отдать, чтобы не настучали по башке. Минхо выглядывает на мгновение из-за угла и видит, как незнакомец уже потихоньку тянется к карману — видимо, достать бумажник. Его выход. — Du, Arschloch, verpiss dich oder ich rufe gleich die Polizei an! — Минхо, по сравнению с Чанбином, звучит практически как аристократ или — как минимум — ведущий на радио. Разве что вокабуляр немного не соответствует. Судя по тому, как растерянно бегает взгляд несчастного парнишки от Минхо к Чанбину и обратно, он ни черта не понимает, так что можно нести любую околесицу. Но Минхо нравится хотя бы на какую-то минуту чувствовать себя героем в чужих глазах, так что он отыгрывает эту роль на совесть. Чанбин притворно хмурит брови, отступает чуть в сторону и сжимает руки в кулаки. С его габаритами это выглядит устрашающе даже для Минхо. — Na, warum bist du noch hier, verdammt noch mal? Möchtest du Probleme oder was? — Scheiße, — злобно выплевывает Чанбин и покидает место действия. Его роль на сегодня закончена. Над сценарием и диалогами надо бы еще поработать. Даже Минхо кажется странным, что этот негодяй прислушивается к его жалкой угрозе и так легко сдается. Но, может быть, тому просто не нужны проблемы. В конце концов, зачем связываться с двумя, если можно подождать и найти другую жертву в более удачное время и в удачном месте. К тому же, ни у кого никогда не возникало вопросов, как и почему все так произошло. Люди в критической ситуации не склонны к рациональному мышлению, они просто рады, что опасность их миновала. — Alright? — обращается Минхо к незнакомцу. Тот вглядывается в Минхо так внимательно, словно пытается прочитать что-то у него на лице, поэтому не сразу понимает, что к нему обратились, и только спустя пару мгновений заторможено кивает. — Что сейчас произошло? — спрашивает он на корейском. Потом, видимо, вспоминает, где находится, и пытается сформулировать по-немецки: — Was hat… habe… ist jetzt… И Минхо бы с радостью еще немного понаблюдал за его мучениями, но всему есть предел, поэтому он прерывает его на середине: — Я понимаю, что ты сказал. Я вырос в Корее. Меня зовут Лино. Глаза незнакомца загораются как фары на ночной дороге. — Очень приятно, Лино! Хан Джисон, — он горячо пожимает его руку. — Не знаю, что вы сказали тому отморозку, но спасибо, что спасли. — Ерунда, — в притворной скромности отмахивается Минхо. — В Берлине не всегда безопасно, старайся не таскаться в одиночку по безлюдным местам. — Да я тут и так ненадолго. — Правда? И когда уезжаешь? — Завтра в обед. — Ты один здесь? — Да, — уголок губ кисло дергается в попытке улыбнуться. Ну до чего идеально складывается ситуация! Мало того, что турист, одинокий, очевидно — с какой-то грустной предысторией, так еще и уезжает быстро — можно наплести ему любую чушь, они все равно больше никогда не увидятся. — Есть какие-нибудь планы на день? — как бы невзначай интересуется Минхо. — Были, но все пошло немного не так, как я хотел, и… — Видно, Джисону хочется рассказать больше, но он останавливает себя, качает головой и продолжает: — В общем, планов нет. — Какое изумительное совпадение! У меня тоже нет планов на сегодня, — Минхо выдавливает слащавую улыбку и с удовлетворением подмечает чуть покрасневшие щеки Джисона. Тот выглядит мило, очень в его вкусе. Даже немного жаль, что они встретились в таких обстоятельствах. Где-нибудь в другой вселенной Минхо бы уже атаковал его избитыми подкатами и выпрашивал номер телефона. В этой вселенной у Минхо немного другие приоритеты. — Хочешь, побуду твоим гидом по Берлину? — Не хочу доставлять вам неудобства, — Джисон так чешет шею, пока говорит, что на коже появляется красное пятно. — Слушай, давай на ты, я не настолько старый. — Хорошо, извините… Извини. — И ты не доставляешь мне никаких неудобств. Если я не пойду гулять, то просто буду весь день faulenzen, так что не переживай, — Минхо дотрагивается до его руки, чтобы тот наконец перестал себя расчесывать. Это работает — Джисон тут же замирает, переводит внимание на их первое прикосновение, опускает руку и улыбается. — Только мне надо завезти чемодан в гостиницу, это ничего? — Конечно. Получается, Джисон первый и последний день в Берлине, но зачем-то притащил с собой чемодан. Может, он проездом? Путешествует по Европе, например, или хотя бы по Германии. Или это как-то связано с планами, которые, по его же словам, пошли «немного не так»? Ужасно тянет спросить, но вот так сразу можно и спугнуть. Пусть сам расскажет, когда захочет. Не то чтобы Минхо до этого есть какое-то дело: простое человеческое любопытство и плюс одна история в копилку тех, которые можно было бы обсудить за пивом с Чанбином. — Что бы ты хотел посмотреть? Бундестаг там, может, или Бранденбургские ворота? — Да я уже проезжал мимо них на такси, так что, можно сказать, посмотрел. Мне, если честно, все равно, — слабо отзывается Джисон, правда тут же добавляет: — Я доверяю твоему вкусу. — Ну и чудак, мы знакомы пару минут, а ты мне уже что-то доверяешь, — усмехается Минхо. — Ты мне вроде как жизнь спас, так что у тебя кредит доверия. — Скажешь тоже, — почему-то становится некомфортно. То ли от чужого пристального взгляда, то ли от слов. Джисон не первый говорит ему такое. Собственно, на это и рассчитана их схема: обычная слабость людской психологии. Человек невольно проникается доверием к тому, кто якобы вытащил его из передряги, и теряет бдительность, потому что чувствует себя в безопасности. Здесь подключается еще одно чувство — жалость. У Минхо в запасе — тысяча и одна легенда в зависимости от того, какую слабую точку он нащупывает у своих спутников. Если человек души не чает в детях, Минхо изобретает младшего братика, который умирает от рака. Если человек погружен в работу, Минхо плачется о том, что у него нет денег на приличный костюм для собеседования на должность мечты. Некоторые истории продуманы чуть лучше, потому что более универсальны: про умирающего братика, например, всем заходит на ура. Богатые любят чувствовать себя благодетелями. И если ради того, чтобы получить сотню-другую евро, нужно немного поунижаться, Минхо согласен. Он к этому привык. Кто-то назвал бы его мошенником, но он предпочитает считать себя кем-то вроде Робин Гуда: богатеи отдают ему деньги, чтобы очистить карму, а он немного пачкает свою, но зато остается с деньгами. В итоге все остаются в плюсе. Схема, конечно, не безупречная и полна производственных рисков. Нужно подобрать идеальное место, идеальное время и — самое главное — идеального человека. Не местного, довольно хилого на вид (чтобы Чанбин не схлопотал по морде — такое, к сожалению, тоже случалось пару раз) и обеспеченного. Обдирать нужно тех, от кого не убудет. Хотя технически это не обдираловка, а что-то вроде благотворительности. Правда, в очень-очень маленький фонд имени Чанбина и Минхо, но это уже мелочи. Звучит сложно, но на деле неместных и богатых видно практически сразу. Это немцы не любят светить достатком — воспитание такое (хотя и здесь есть исключения). Иностранцы же воображают, что грязные переулки Берлина — это нечто вроде модного показа, поэтому цепляют все самые яркие тряпки, блестят побрякушками и щелкают камерами с длинными носами-объективами за много тысяч денег. Но даже если все перечисленные факторы будут на месте, любая мелочь может пустить дело под откос. Бывает, человек весь по уши увешан брендами, а потом оказывается, что это все куплено в кредит, и он вот-вот останется ни с чем, потому что не умеет управляться с деньгами. Еще, само собой, никто не отменял жадных (а уж среди богатых такие встречаются поразительно часто; может, в этом и есть секрет их богатства). От таких точно ничего не дождешься, они даже в кафе заплатят только за себя. Не обходится и без сомнительных личностей. Вот, как раз пару месяцев назад один важный бизнесмен предлагал Минхо заняться с ним сексом за деньги и полез с кулаками, когда тот отказался. Минхо вовсе не ханжа, но у всего должны быть границы. Он не против легкого флирта, но продавать свое тело — это уже перебор. Если бы он хотел промышлять подобным, то поехал бы прямиком на Ораниенбургерштрассе. Помимо всего прочего, здесь, как и во многих других промыслах, одну из ключевых ролей играет время. В туристические сезоны (на рождество, на пасху, летом и в октябре на октоберфест) людей больше, выбора больше, больше шансов, что человек окажется приезжим. В мертвые сезоны приходится туговато, и тогда Чанбин и Минхо подрабатывают где придется: в основном, грузчиками или курьерами, потому что больше никуда не берут. Жизнь была бы гораздо проще, если бы его матушке не приспичило сорваться на другой конец света… Впрочем, Минхо предпочитает об этом не думать. — Лино, а подскажи, этот отель далеко находится? — Джисон протягивает ему телефон (конечно же, последний айфон). На большом пальце поблескивает серебряное кольцо, украшенное мелкими камешками. Страшно представить, сколько оно может стоить. Впрочем, наверное, не дороже небольшого кожаного рюкзака, испещренного буквами LV. В целом же Джисон одет довольно скромно, но со вкусом. Ничего кричащего — только детали указывают на высокий достаток. А Чанбин всегда в первую очередь цепляется за них и никогда не ошибается. — Райончик так себе, но в целом не очень далеко. Можем доехать на у-бане. — А правда, что там на некоторых станциях наркотики продают? — вкрадчиво спрашивает Джисон. — А ты для себя или для друга интересуешься? — Ой, фу, гадость, — Джисон глухо усмехается. — Просто наслышан всякого. — Ну, вообще да, бывает. Но барыги не буйные, и от них даже не воняет. Лицо Джисона немного вытягивается от удивления, брови подскакивают вверх, ноздри чуть раздуваются — словно испуганный ребенок. Оно и понятно — в Корее ничего подобного даже вообразить нельзя. Наверняка там все это есть — и наркотики, и их незаконная продажа, и прочие прелести жизни, но этим промышляют более скрытно — никому не хочется загреметь в тюрьму. Здесь же полиция смотрит на подобную деятельность сквозь пальцы и ловит только тех, кто слишком наглеет. — Давай лучше на такси, ты не против? — Как тебе удобно, — Минхо ободряюще улыбается. Таксист-турок спрашивает, не помешает ли им музыка, на что оба отрицательно мотают головой. Салон наполняют песни Таркана — его голос в Берлине слышится чаще, чем голос той же Хелены Фишер. Впрочем, даже на улицах немецкий язык порой теряется в звуках турецкого, польского, русского, арабского, китайского и интернационального — ломаного туристического английского. Корейский язык Минхо слышит только в спотифае, когда включает Чанбину песни очередного бойз бэнда — тот возмущается, что они все звучат одинаково, а потом весь следующий день напевает услышанное с тарабарским берлинским акцентом. Даже немного жаль, что Джисон уезжает так быстро и увозит с собой единственную доступную Минхо частичку дома с собой. Дорога проходит в тишине за исключением негромкой музыки. Джисон неотрывно смотрит в окно, но взгляд пустой и ничего толком не цепляющий. Он то и дело снимает кольцо, крутит его между пальцев, проводит по торчащим камешкам и снова надевает обратно. Минхо надеется, что у него никто не умер, иначе совесть (по крайней мере — те ее немногочисленные остатки) не позволит раскрутить его на деньги. Он хоть и тот еще ублюдок — по мнению подавляющего большинства, — но честь для него — не пустой звук. — Такой контрастный город, — произносит Джисон, когда они выходят из такси и останавливаются возле отеля. Отель — уродливая стеклянная коробка. Такие растут, как грибы, десятками штук в год. Наверное, они должны впечатлять и придавать городу футуристическое настроение, но единственное настроение, которое чувствует Минхо при их виде, — это уныние. — Это хорошо или плохо? — Пока не знаю. Просто странно… В голове не возникает какой-то целостной картинки. Сложно понять. — Ты здесь всего один день, конечно, это сложно. Хотя… я тут торчу уже кучу лет, и все еще ни черта не понимаю. Джисон издает грустную усмешку. — Пойдешь со мной внутрь или…? — Я лучше здесь подожду, воздухом подышу. Ты же ненадолго? — Нет, только номер открою да чемодан унесу. Я оставлю тебе рюкзак? Минхо кивает, осторожно (а то мало ли, поцарапает еще и до конца жизни не расплатится) перекидывает рюкзак за плечо. Оглядывается по сторонам, пытаясь найти лавочку, но таких не наблюдается. Видимо, подразумевается, что люди выскакивают из люксовых тачек, тащат свои люксовые задницы внутрь и размещают их на громоздких софах, которые видны даже с улицы через стеклянные двери. Минхо хоть и одет вполне неплохо (по крайней мере, по своим меркам), но все равно чувствует себя неуютно в таких местах. Кажется, будто у него на лбу неоновыми буквами и бегущей строкой написано, чем он зарабатывает на жизнь и каким образом тут оказался. Когда Минхо наконец размещается на ступеньках, из отеля кто-то выбегает и быстро-быстро цокает в его сторону. Этого еще не хватало! — Тебе, — знакомый голос раздается совсем близко, а перед глазами возникает бутылка воды и сэндвич. — Зачем? — Минхо переводит взгляд с еды на Джисона. Может, он чего не понимает? Может, это надо просто подержать? — Там какая-то проблема с компьютером, меня зарегистрировать не могут. А ты, наверное, проголодался уже. Поешь пока, ладно? Минхо заторможено кивает, берет в руки бутылку и сэндвич и даже не успевает бросить «спасибо» — фигура Джисона снова растворяется в стеклянной коробке. Ну и дурак. Все пытается отблагодарить за свое счастливое спасение. Сэндвич с ветчиной неприятно царапает горло, Минхо жадно запивает его водой, но давится в процессе и долго не может откашляться. Джисон пропадает на добрых полчаса, так что рассмотренным оказывается все в радиусе ближайших нескольких километров. Минхо тут проезжал однажды, район действительно не из самых приятных: несуразный, необжитый, неопределившийся даже — то ли для бизнеса, то ли для проживания, то ли для автомоек. Машины проезжают редко, но оно и неудивительно: выходные в Германии — святое дело. Забудешь в пятницу закупиться — и все, пиши пропало или бегай по центру в попытках найти хоть какой-нибудь открытый захудалый ларек. Хорошо, что мигранты не так принципиальны в плане выходных, как коренные немцы. — Ох, Лино, извини, пожалуйста, я не ожидал, что будет так долго. — Не парься, все нормально. Повернувшись к Джисону, Минхо замечает, что тот переоделся. На нем все те же широкие джинсы, но вместо белого пушистого (и невозможно мягкого на вид) свитера — футболка с кошачьей мордочкой и накинутая сверху желтая рубашка. Красиво. Хотя на нем бы что угодно смотрелось красиво. — Все еще никаких пожеланий? — уточняет Минхо, возвращая Джисону рюкзак. — Нет, куда угодно. — А есть не хочешь? — Аппетита нет, — Джисон пожимает плечами и, видимо, не желая продолжать тему, шагает вперед. Словно это он тут все знает и сопровождает Минхо по городу, а не наоборот. Что же там за драма такая, раз аж аппетит отбивает? — Так, ну, пока светло, предлагаю сходить в одно место, которое мне самому давно хотелось посетить, но со мной никто не хотел туда идти, а одному как-то стремно. Тут как раз недалеко, пешком можно дойти. — Что же это за место такое? — Страшно? — Да мне уже ничего не страшно, если честно, — слабо усмехается Джисон. — Ну оно такое, специфическое. Там особо нечего смотреть и нечем заняться. — Звучит очень завлекающе. Ты случайно не гид? — А что, потерялся в моих глазах? — Минхо поворачивается к Джисону и ведет бровью. — Ах, блин, я должен был это предвидеть! — Джисон смеется, и это, кажется, первый раз, когда Минхо слышит его смех. Что греха таить — ему приятно, когда его находят забавным. — Аккуратно, тут тротуары очень узкие, и машины близко ездят, так что иди за мной и не заглядывайся сильно по сторонам. Сзади раздается смешок. — Ну да-да, понимаю, тут такая красота, что аж дух захватывает, — Минхо обводит взглядом серый дом типовой застройки через дорогу и ржавые качели, — но ты все-таки постарайся. — Знаешь, а вот шутки шутками, но мне кажется, так даже интереснее — не идти в какие-то очевидные места с открыток, а узнавать город с другой стороны. — И часто ты так города узнаешь? — Периодически. Но я, если честно, не очень люблю путешествовать. Точнее, мне, конечно, любопытно и все такое, но примерно так же я себя чувствую, когда смотрю интересный фильм или пробую вкусное мороженое. Только путешествия еще и дополнительных затрат требуют. Но еще ни разу не было такого, чтобы я приехал куда-нибудь и подумал: боже мой, я влюблен. — Может, у тебя просто не было того города, в который ты мог бы влюбиться? — спрашивает Минхо. Ему сложно рассуждать об этом, он за всю жизнь бывал только в двух городах: в Кимпхо и в Берлине. Кимпхо — это дом, это тоска, это тепло и незаживающая рана на сердце. Это больше, чем легкомысленная влюбленность. Это та светлая, чистая, детская любовь, которую теперь — после всей грязи его нынешнего существования, — он просто не заслуживает. Вернуться туда значит искромсать ту пленку воспоминаний, уничтожить себя прошлого в том городе — и тот город в себе. Быть вдали от него — больно, но еще больнее — показать ему то, каким он сделался. — Не знаю, — немного подумав, отвечает Джисон. — По мне, так дело вовсе не в городах, а в людях. Город может быть хоть миллион раз красивым, но какая радость в этой красоте, если ее не с кем разделить? — А ее обязательно нужно с кем-то делить? — Нет, наверное, — голос за спиной звучит чуть тише. — Кому-то не нужно. Но мне бы хотелось. Минхо молчит. Понимает, но на каком-то очень отдаленном уровне. Он уже давно перестал сокрушаться о своем одиночестве. В школе — еще в Корее — о любви думалось часто: с юношеской пылкостью, с нетерпеливым ожиданием, с трепетом от пока даже несуществующей влюбленности, с болезненным удовольствием. Берлин же выкорчевал эти мысли и надавал пощечин, мол, нечего нюни распускать, тут так не принято. И Минхо послушался. — Ты, значит, романтик? — Минхо решает перевести разговор в более шутливое русло. — Можно и так сказать. Не знаю. Сложно судить, — раздается смущенный голос Джисона. Даже немного жаль, что он идет позади, и Минхо не видит выражения его лица. Может, он сказал лишнего, задел болезненную тему? Но Джисон, даже не получив ответа, продолжает: — Я еще в подростковом возрасте любил ромкомы, а отец вечно возмущался, что я смотрю девчачьи фильмы. — То есть любовь — это только для девчонок? — Да, и для геев. — Немного помолчав, Джисон осторожно добавляет: — В принципе, хотя бы в этом он оказался не далек от истины. — А я вот всегда недолюбливал ромкомы, но меня это все равно не уберегло от гейства, — усмехается Минхо. — Смертоносная зараза. — И не говори. Минхо никогда не афишировал, но и не скрывал свои сексуальные предпочтения. Здесь, в Германии, гораздо проще, и большинство отреагирует на этот факт, как на что-то тривиальное — вроде знака зодиака и любимой футбольной команды. Минхо, правда, побаивался реакции Чанбина, но тот на его откровение протянул ему бутылку пива и выдал: «И почему ты тогда с таким личиком все еще гниешь здесь со мной, а не нашел себе какого-нибудь спонсора-геюгу?» Минхо звонко рассмеялся, чмокнул его в щеку и сказал, что он без любви не сможет терпеть кого-то ради денег на постоянной основе, а любви в жизни не бывает. И в принципе даже не слукавил. — Ну, вот мы и пришли, — торжественно объявляет Минхо. — Herzlich willkommen! Вокруг — ни звука и ни души. Покосившаяся табличка с надписью Spreepark, узенькая дорожка, ведущая в заросли деревьев — и только чей-то припаркованный у входа фольксваген намекает хоть на какие-то признаки жизни. Джисон приподнимает бровь, очевидно, вопрошая, какого дьявола они забыли в каком-то старом заброшенном парке. — Понятнее все равно не стало. — Это только пока. Пойдем, там внутри должно быть интереснее. Джисон послушно следует за Минхо и не задает никаких вопросов. Забавно, сам Минхо ни за что в жизни не согласился бы вот так идти с каким-то незнакомцем в чужом городе непонятно куда. Непонятно, то ли Джисон отчаянный, то ли глупый, то ли просто слишком доверчивый. Возможно — все сразу понемногу. — Аккуратно, — Минхо выставляет руку, предупреждая Джисона остановиться. — Подходи потихоньку. Минхо отводит в сторону раскудрявившуюся ветку дерева — прямо перед их лицами, слышит восхищенный вздох прямо под ухом, и его губы невольно расплываются в гордой улыбке. Им открывается сказочно мрачноватый вид на небольшой поросший мховым одеялом пруд — до другого берега всего-ничего, но добраться туда можно лишь по узенькой деревянной рельсе. — Пойдем? — Минхо поворачивается к Джисону и, не ожидая, что тот находится настолько близко, дергается от неожиданности. — А мы не провалимся? — Я могу пойти первым, если провалюсь — значит, лучше не надо. — Ну уж нет, я тебя не оставлю, пошли! — голос Джисона полон решимости. — В фильме ужасов ты бы явно не выжил, — бурчит Минхо, но идет вперед и протягивает руку, за которую тут же цепляется Джисон. Рельса тоскливо поскуливает, ветви кустарников бьются о воду и глухо сталкиваются о блинчики кувшинок, Минхо и Джисон нервно посмеиваются. Они благополучно добираются до берега, облегченно выдыхают в унисон и, ловя взгляды друг друга, весело улыбаются. — Рано радоваться, нам еще обратно добираться, — комментирует Джисон, пока они выходят из рощицы. — А я пока об этом и не думаю, может, мы там дальше в каком-нибудь другом болоте увязнем, и возвращаться уже не придется, — усмехается Минхо, за что его тут же толкают плечом. К счастью, больше никаких болот не видится, а следующим на их пути возникает заброшенный домишко с окнами, заколоченными фанерой, и стенами, расписанными непристойностями на нескольких языках. Возможно, когда-то он служил магазином сладостей, потому что даже в таком плачевном состоянии напоминает пряничный домик. — Там дверь сбоку открыта, пойдем? — Только теперь я первый, — настаивает Джисон. Затем достает из рюкзака телефон и включает фонарик. Проходя внутрь, он случайно задевает какую-то доску — та с глухим шумом падает на землю. Что-то шустро выскальзывает из-за нее — Минхо почти сразу узнает в этом движущемся комочке крысу и чувствует, как к горлу подступает тошнота. И вот ему снова пятнадцать, его в очередной раз запирают на чердаке в качестве наказания за какую-то нелепую провинность, а крысиный писк слышен даже если плотно закрыть уши ладонями. — Лино, ты в порядке? На щеку ложится теплая ладонь. Минхо открывает глаза и видит перед собой взволнованное лицо Джисона. Каким-то образом они снова на улице — когда успели? Дыхание постепенно выравнивается. Минхо отводит руку Джисона со своего лица и возмущенно фырчит: — Все нормально, просто голову напекло. Минхо не уверен, что Джисон ему поверил, потому что в чужом лице все еще читается беспокойство, но это уже не его проблема. Они не настолько близки, чтобы Минхо тут ему душу изливал. О его фобии не знает даже Чанбин, а они живут вместе уже бог знает сколько лет. Минхо сегодня не в форме. И как не вовремя! Ему бы распыляться в слезливых историях: вот даже сейчас была такая прекрасная возможность притянуть что-нибудь. Можно было взять того же воображаемого братика, который, например, до смерти боится крыс, а в их районе от них просто спасения нет, и, ах, вот бы переехать куда-нибудь в более приятное место хотя бы на те пару месяцев, что остались до его кончины по прогнозам докторов. Ужасающе нелепо, но, как показывает практика, люди поверят в любые глупости, если сопроводить их большим количеством ненужных деталей и приправить траурным выражением лица. Надо собраться! Собраться! Взять себя в руки, черт подери! Полуденное солнце печет и пробивается даже через пушистые кроны деревьев. Может, поэтому Минхо чувствует, словно мозги расплавились в кашеподобную жижицу. Джисон не лезет с вопросами, идет вперед и только иногда оглядывается на Минхо, чтобы убедиться, что он не отстает. В нескольких метрах от бывшего пряничного домика обнаруживается ржавеющий аттракцион в виде разноцветных чашек. — Давай тут посидим? — предлагает Джисон, но, не дожидаясь ответа, уже перелезает через низенькое ограждение и с тихим бубнежом пытается втиснуться в чашку. Та по размерам явно не рассчитана на взрослого мужчину, но Джисон не сдается и все же умудряется залезть внутрь, правда, ему приходится задрать ноги и перекинуть их через края чашки. Он выглядит ужасно довольным собой, так что даже Минхо усмехается и одобрительно хлопает ему. Сам же не решается повторять чужой подвиг, поэтому просто усаживается на железное основание, предварительно стряхнув оттуда опавшие листья. — Тут раньше был парк аттракционов? — Ага, но его в начале нулевых прикрыли. — Ты его не успел застать? — Не, я тогда еще в Корее жил. — Получается, ты здесь не очень давно? — Ну так, относительно. Минхо обычно специально выбирает обтекаемые формулировки: на тот случай, если придется подстраивать под будущую легенду. Такое бывает не слишком часто, потому что это он всегда задает вопросы, составляет в голове образ человека, растаскивает его на слабые места, цепляет за очевидные крючки и подводит под это свою вымышленную жизнь. Джисон чувствует, что его собеседник не настроен на откровения, не допытывает дальше, хотя очевидно, что ему любопытно. Его выдает беспокойно блуждающий взгляд и нервно мечущиеся руки, которые цепляются то за нитки на одежде, то за кусочки заржавевшей краски на бывшем аттракционе. — А ты как оказался в Берлине? — спрашивает Минхо и ловит себя на мысли, что делает это не потому, что надо, а потому что действительно интересно. — Я хотел сделать сюрприз близкому человеку на день рождения, но он был не очень рад меня видеть. — А этот человек — он?.. — Мой парень. Но его парень так, очевидно, не считает. — В смысле? — Минхо аж подскакивает на месте и подается всем корпусом в сторону Джисона. — Ну, я знал его адрес, поэтому приехал весь такой с цветами и его любимыми пирожными, позвонил в дверь, а мне открыл какой-то полуголый незнакомый мужик. Оказалось, что это парень Дитриха. Такая вот дурацкая история. — Вот ублюдок! — Да ладно, — Джисон издает нервный смешок, — мне изначально не следовало приезжать без предупреждения и… — Джисон, um Gottes Willen, с тобой поступили дерьмово, а ты все равно пытаешься выставить себя виноватым, — Минхо чувствует, как внутри закипает гнев такой силы, что хочется взять Джисона под руку, вернуться к этому говнюку Дитриху и надавать ему по роже, чтобы не обижал хороших людей. — Вы ведь встречались официально? — Только по переписке, ну и созванивались постоянно. Но да, он первый признался мне в чувствах, и мы решили попробовать. Я звал его к себе в гости, даже купил ему билеты, а у его мамы в тот день инсульт случился, и он так никуда и не поехал. А потом он за ней ухаживал… Минхо слушает и узнает в этих хитросплетениях схожие мотивы: у него тоже в некоторых историях фигурирует больная мать, о которой он как примерный единственный сын героически заботится. — Я не давил на него, помогал по мере сил, — продолжает Джисон. Минхо цепляется за последнюю фразу. — Помогал? — Да, деньгами в основном, потому что на расстоянии мало чем еще поможешь. Ну точно, все сходится — у них с Минхо даже мотив одинаковый. Только у Минхо хотя бы хватает совести не растягивать спектакли и не заводить близких отношений с теми, кому он их показывает. И все равно становится противно — от этого недоумка Дитриха, но — в первую очередь — от себя. По сути, они почти ничем не отличаются друг от друга. — Я сейчас понимаю, что был ему не так интересен, как он мне, но в переписке на многое закрываешь глаза. К тому же, он мой первый парень. Был. — Первый парень комом, знаешь такую поговорку? — Там вроде про блин было? — Нет-нет, изначально как раз про парня говорилось. Джисон мягко смеется — ни толики злости на лице или в голосе. Минхо мысленно восхищается: он бы на его месте рвал и метал и трехэтажным матом этого мудака посылал. — И вообще, знаешь, англичане говорят: «There’s plenty of fish in the sea», но мне больше нравится немецкий вариант: «Jeder Topf findet seinen Deckel» — для каждой кастрюли найдется крышка. Потому что, ну, здорово, если найдется, но кастрюля вполне себе может выполнять свою функцию и без крышки. Разве что варить придется чуточку дольше и на более сильном огне. Но у меня на кухне почти все такие, и ничего. — Мне кажется, это самое успокаивающее, что я когда-либо слышал на тему одиночества. Без шуток. — Я рад. Следующая цель после заржавевшего аттракциона с чашками — застывшее колесо обозрения, чья верхушка виднеется над косматыми кронами деревьев. Джисон следует за Минхо, и кажется, что ничего не изменилось, но атмосфера стала как будто чуточку более расслабленной. Джисон уже не совсем незнакомец, хотя, чем больше он рассказывает о себе, тем больше возникает вопросов. Самый главный — как так вышло, что он одинок? Понятно, что есть люди, которым не нужны отношения, но Джисон явно не из их числа. — У меня остался важный вопрос, — объявляет Минхо. — Да, конечно. С языка почти слетает то, что крутится в голове, но в последнее мгновение Минхо что-то останавливает, и вместо этого он спрашивает: — Что в итоге стало с пирожными? — Я их там и оставил, не таскаться же с ними по городу. Да и это как-то мелочно. Пусть едят и думают, как подло они поступили и как сильно обидели такого доброго человека, который им даже пирожные оставил! Должна же у людей быть хоть какая-то совесть… — Судя по тому, что ты мне рассказал, совестью там и не пахнет. Пирожные жаль, конечно… — грустно выдыхает Минхо, а потом добавляет: — А ты любишь сладкое? — Если это шутка из разряда «твои родители случайно не пекари»… — Джисон грозно машет указательным пальцем. — Нет-нет, я серьезно, мне для науки. Джисон недоверчиво хмурит брови, но отвечает: — Люблю, конечно. — Хорошо, тогда на обратном пути дойдем до палатки с берлинерами, — объявляет Минхо, но замечая недоумение на лице Джисона, поясняет: — Это пончики такие. Вкусные очень. — Пончики — это прекрасно. Минхо утвердительно хмыкает. Есть такая поговорка: увидеть Париж и умереть. В случае с Берлином это звучало бы как: увидеть Берлин, поесть карривурст, запить пивом, закусить на десерт пончиком-берлинером и умереть от гастрита. Минхо сдержанно относится к немецкой кухне и не очень понимает ажиотажа из-за какой-то сосиски с кетчупом, но, стоит признать, некоторые блюда стали культовыми по праву. Он и сам раз в пару месяцев едет на другой конец Берлина, чтобы отстоять два с лишним часа в очереди ради вкуснейших мясных рулетов. Должна же оставаться хоть какая-то радость в этой мрачной жизни. После нескольких минут тишины Минхо мысленно возвращается к концу их диалога и не может удержаться, чтобы не спросить: — А твои родители случайно не пекари? — Вообще да, пекари, — лучезарно улыбается Джисон — словно всю жизнь ждал именно этого вопроса. — Серьезно, что ли? — Ага. Ну, чисто технически они владельцы сети пекарен… — С ума сойти, так даже еще круче. — Если будешь проездом в Кимпхо — заходи, у нас пекут лучший медовый хлеб во всей Корее. При упоминании родного города сердце ломается на маленькие кусочки и трещит, как попкорн в микроволновке. — Твои родители из… из Кимпхо? — уточняет Минхо, мысленно проклиная себя за то, как подрагивает голос. — И я тоже. Учился в Сеуле, но после учебы вернулся домой. Мне не нравятся шумные города. А ты бывал там? — Я там родился и жил, пока не пришлось уехать сюда. — Надо же, какой маленький мир, да? Какова была вероятность встретиться нам — и не в Корее, а здесь? Если бы я верил в знаки судьбы, то посчитал бы, что это оно. Минхо глухо усмехается. Ждет дальнейших расспросов, сжимая руки в кулаки, чтобы не так дрожали. Он никогда не раскрывает перед незнакомцами ничего, что даже косвенно помогло бы установить его личность. Поддельное имя, фальшивая дата рождения, придуманная биография. Даже улыбка — и та приклеенная. И хоть сейчас он назвал всего лишь город, это ощущается так, словно он обнажил прежде аккуратно застегнутую на все пуговицы душу. Минхо молчит. К его удивлению, Джисон молчит тоже. Минхо благодарен за понимание, но в то же время внезапно ловит себя на мысли, что почти готов доверить ему все, о чем никогда никому не рассказывал. Почти готов ответить на любой вопрос, который задал бы ему Джисон. Может быть, на него так влияет общение на родном языке и возможность в кои-то веки полноценно, ярко и красочно выразить все свои мысли; а может быть — и это признавать совсем не хотелось бы, — и сам Джисон. Колесо обозрения упирается в землю облезлыми железными столбами, которые походят на паучьи лапы. Их, словно паутиной, обвивают разросшиеся ветви плюща, а вокруг столбов грозно кучкуется крапива. Минхо подташнивает даже от одного взгляда на верхние кабинки колеса. — Никогда на таком не катался, — комментирует Джисон. Они, не сговариваясь, решают не проходить внутрь и посмотреть на него с расстояния. — А чего так? — Высоты побаиваюсь. В высоком здании еще ладно, но эта фиговина может просто остановиться в любой момент, и застрянешь где-нибудь сверху. — Тоже всегда об этом думаю, — поддерживает Минхо, но собственную акрофобию не упоминает, хотя чувствует, что по его лицу легко можно прочитать ужас перед этой гигантской рухлядью. И зачем он только притащил их в этот дурацкий парк? Единственный плюс этого места — отсутствие людей. В первое время сюда таскались все кому не лень, здесь устраивали экскурсии и даже периодически использовали эти локации для кино. Но в последние пару лет слава заброшенного парка поутихла, заросшие и облезлые железяки перестали волновать умы местных, а туристам и без этого есть куда сходить. — Извини, что привел тебя непонятно куда, — говорит Минхо на обратном пути. — Да ты чего? Мне правда было интересно. И здорово, что ты тоже здесь не был, и для нас обоих это новые впечатления. — Ты ведь в гости приехал, тебе нужны новые впечатления, а не мне. — Наверное. Но мне приятно, что я смог разделить их с кем-то, — Джисон улыбается — добродушно и искренне — и даже не подозревает, что своими словами вызывает у Минхо желание то ли улыбнуться в ответ, то ли вернуться обратно в парк, залезть на верхушку чертова колеса и умереть прям там. В обоих случаях — одинаково страшно. — Хочешь есть, или все еще нет аппетита? — спрашивает Минхо, когда они наконец покидают Шпреепарк. — А вот хочу! — восклицает Джисон с забавляющей воинственностью в голосе. — Правильно, от твоей голодовки никому легче не станет. Минхо предлагает вернуться ближе к центру, но уломать Джисона сесть в метро — задача невыполнимая. Поэтому они приходят к компромиссу, идут почти двадцать минут до остановки и уже оттуда садятся на трамвай. Мысленно Минхо признает, что так даже лучше: выходит бюджетная обзорная экскурсия города, но без ненужного бубнежа под ухом. Джисону, конечно, достается место у окна — в этот раз он выглядит гораздо более увлеченным, внимательно разглядывает проносящиеся мимо помпезные архитектурные причуды, серые бетонные застройки, что пестрят граффити с нечитаемыми надписями, и бесконечное множество людей. Минхо иногда тоже вглядывается в их лица и пытается понять, как они чувствуют себя в когтистых лапах дикого Берлина. Укромно ли им здесь? Чувствуют ли они себя как дома? Сжимается ли их сердце от любви к этим местам? — Ты часто гуляешь по городу? — голос Джисона вырывает Минхо из размышлений. Он даже не заметил, что все это время смотрел не в окно, а на своего нового знакомого, словно пытаясь впитать образ города в чужом лице. — Только если по делам, — отвечает Минхо и мысленно съеживается, боясь дополнительных расспросов. — Я дома тоже почти не гуляю, кажется, что там некуда сходить. А потом открываю карту и понимаю, что я не видел еще кучу мест и даже не пытаюсь выбраться куда-то дальше своего района. — Я тоже иногда жалею, что мало гулял по Кимпхо. — А если уедешь отсюда, будешь жалеть? Минхо тянет сказать категорическое «нет», но что-то подсказывает ему, что все может измениться. В подростковом возрасте он порой ловил себя на мысли, что хочет уехать из Кимпхо туда, где горит и переливается яркими красками жизнь, а теперь отдал бы все на свете, чтобы вернуться обратно — на родную улицу, где почти не ездят машины и только несколько ребятишек гоняют мяч. Даже вот эти спектакли с Чанбином изначально возникли из желания заработать больше денег, купить билет в один конец, приехать домой и больше никогда не вспоминать об этой проклятой Германии. Но чем больше Минхо занимался этим, тем глубже погрязал в этом городе, в съемной комнатушке в Нойкельне, в десятках придуманных историй, в которые порой сам начинал верить. Куда ему теперь? Без нормального образования, без родных, без малейшего представления о том, кем он хочет быть и чем заниматься. Берлин принимает таких отщепенцев с распростертыми объятиями, питается их отчаянием и безысходностью и перекрывает все пути к отступлению. Минхо ненавидит Берлин — большую часть времени. Но все же… — Я не знаю, — отвечает Минхо. — Я вообще не уверен, что когда-нибудь уеду отсюда. — А хочется? — Да. — Значит, надо попробовать. — Как у тебя все просто, — грустно усмехается Минхо. — Если бы, — отзывается Джисон. — Я тоже постоянно загоняюсь, но в этот раз решил взять себя в руки и действовать. Я даже родителям не говорил, никто не знает, что я здесь. — И ты не жалеешь об этом? Все вышло явно не так, как ты планировал. — Я бы жалел еще больше, если бы продолжал сидеть дома и душой рваться к человеку. Так я хотя бы убедился, насколько все безнадежно, — Джисон улыбается и снова отворачивается к окну. В этом, конечно, есть смысл. В случае Джисона точно: уж лучше сразу убедиться, что человек — ублюдок, чем потерять кучу времени и узнать об этом спустя много лет. А в случае Минхо? Стоит ли возвращаться домой и, если все пойдет не так, быть отверженным, но уже не только в фантазиях, а в реальности? Дверь шипит, механически вежливый голос инструктирует: «Ausstieg links». Минхо встает с места и осторожно тянет Джисона за кусочек футболки. Мог бы и просто и сказать «пошли» или позвать жестом за собой, но навязчивое желание прикоснуться на короткое мгновение побеждает. Джисон отцепляет чужие пальцы от ткани, но Минхо не успевает расстроиться, потому что чувствует, как его берут за руку. Совсем ненадолго — только на то время, пока они протискиваются между медлительной тетушкой, — и тут же отпускают. — Ну что там насчет берлинеров? — с горящими глазами спрашивает Джисон. — Сначала надо что-нибудь посерьезнее. Мясо ешь? — Ем. — Тогда пойдем есть бургеры, — Минхо сканирует взглядом площадь, на которой они вышли. Он бывает здесь иногда: чуть подальше от шумного туристического центра, но не настолько, чтобы наткнуться на сомнительных личностей (вроде него с Чанбином, но уже не понарошку). — Нам к мосту. — А ты сам любишь готовить? — Люблю, но это муторно очень. Для одного себя как-то не хочется слишком запариваться. — Ты живешь один? — Джисон, очевидно, немного смелеет, чувствует себя чуть свободнее в его компании и уже не стесняется задавать вопросы. И Минхо это… не раздражает. — С соседом, но я не питаю к нему настолько теплых чувств, чтобы баловать роскошными блюдами. Джисон издает смешок, а потом ненадолго затихает. Минхо смотрит по сторонам, мысленно обдумывает, как им немного срезать путь, чтобы избежать большого скопления народа, и ощущает на себе чужой взгляд. — Что такое? — не выдержав, спрашивает он. — Странно, что у тебя нет кого-то, для кого хотелось бы готовить, — робко произносит Джисон и отводит глаза. — Это почему еще? — В зеркало давно не смотрелся? — посмеивается Джисон, словно пытается напускным весельем замаскировать смущение. Минхо в зеркала смотрится регулярно и прекрасно понимает, что обладает не самой дурной внешностью. Конечно, в Корее он гораздо больше подходит под стандарты красоты, но и в Германии на него частенько обращают внимание и женщины, и мужчины. Экзотика, говорят. Правда, каждый раз, когда к нему кто-то клеится, Минхо не может отделаться от липкой мысли, что это очередной извращенец с фетишем на азиатов (и удручающе часто он оказывается прав). Но даже если порой и встречаются относительно приятные парни, Минхо не видит никакого смысла начинать с ними отношения. Это ведь придется раскрывать всю душу, пускать в свой мир, занимать голову не только мыслями о том, что он будет есть завтра, но и другим человеком. Существовать — уже и без этого утомительно. К тому же, настоящая любовь встречается так редко, что растрачивать себя на ее тусклые отблески и надеяться, что это оно самое, — просто пустая трата времени и сил. Его матушка верила в любовь, бросалась в омут с головой — каждый раз как в последний, — не раздумывая, не тормозя, не жалея ни себя, ни близких. И это разрушило не только ее жизнь, но и жизнь Минхо. Он давно пообещал самому себе, что никогда не станет таким же, как она. — Джисони, если ты хотел сделать мне комплимент, то мог бы сделать и без всех этих ненужных прелюдий, — ухмыляется Минхо. — Нет, я… — Джисон задумывается на минуту, — я на самом деле не только про внешность, а вообще. Ты… С тобой так… В этот самый момент пронзительно взвизгивает сигнализация на недалеко припаркованной машине и не дает Джисону договорить. Из овощной палатки выбегает грузный мужчина в полосатой рубахе, остервенело тыкает кнопку на ключах и покрывает машину отборным матом, потому что та никак не заткнется. Джисон вздрагивает и выглядит немного испуганным и смотрит на Минхо, который лишь пожимает плечами, мол, обычная картина. У светофора теснится кучка китайцев с висящими на шеях фотоаппаратами, гогочущая парочка подростков и покачивающийся на ветру парнишка с ярко-красным ирокезом и бутылкой пива в руке. Машин нет — дорога не самая занятая даже в час-пик, но никто не позволяет себе даже помыслить о том, чтобы перейти на красный. И пока ампельман предупреждающе развел руки в стороны, Минхо кидает беглые взгляды в сторону Джисона. Что он хотел ему сказать? Скажет ли снова или передумает? И почему Минхо вдруг так интересно узнать, что о нем думает человек, с которым он знаком какие-то несчастные несколько часов? — Пришли, — объявляет Минхо, когда они подходят к забегаловке под мостом, которая некогда была общественным туалетом, а теперь переоборудована под закусочную. Даже остались таблички — Männer и Frauen — дань уважения к истокам и отпугиватель трепетных ханжей. Джисон вопросительно вскидывает бровь, но ничего не высказывает вслух. Затем оглядывает внушительную очередь и, наверняка, делает вывод о том, что раз такое количество людей что-то находят в этом месте, значит, все не так плохо. Минхо забавляет его реакция. — Твой выбор мест просто очарователен, — со смехом комментирует Джисон, когда они встают в очередь. — Согласен, во мне умирает лучший экскурсовод в этой дыре. Спустя почти двадцать минут они все же делают заказ, и Минхо расплачивается за них обоих, отдавая последние пятнадцать евро в бумажнике. Джисон как будто выглядит удивленным, словно не ожидал, что Минхо окажется таким категоричным в плане оплаты, и комично возмущается. Минхо мысленно возмущается еще больше — но на свое безрассудство. Кажется, он все же перенял что-то от матери. Та бросила все и прилетела в чужую страну с несовершеннолетним сыном и одним чемоданом ради едва знакомого человека, а он — спускает последние деньги, чтобы… Чтобы что? Создать иллюзию нормальной жизни? Сделать вид, что это просто приятная встреча, а не попытка раскрутить очередного богатенького простофилю на деньги? Чанбин открутит ему голову, когда он вернется завтра днем без цента в кармане. Хотя вернется он скорее ближе к вечеру, потому что не осталось мелочи даже на проезд. Безнадежный дурак. Но как аппетитно пахнут горячие чизбургеры и румяная картошка-фри! Как ярко горят глаза Джисона, когда он откусывает внушительный кусок бургера и чуть ли не плачет от восторга! Минхо обязательно посокрушается о том, какой он падкий на милых парней идиот. Завтра. Хорошо, что впереди еще целая вечность до этого эфемерного завтра. После еды они прогуливаются по набережной вдоль шебутной Шпрее, которая так громко плещется, словно тоже хочет поучаствовать в их диалоге. На другом берегу — за зданием кирпичного, кукольно аккуратного домика торчит макушка телебашни. Джисон рассказывает о родительской пекарне, об их собаке Ббаме, ради которой навещает родителей каждые выходные, но им, конечно, не следует знать настоящую причину, а еще о том, что Макдональдс в разных странах поразительно разный — только его любимый кисло-сладкий соус везде на удивление одинаковый. Любопытно, как с каждым часом Джисон становится чуточку более разговорчивым, и за этим очень приятно наблюдать. — Давай посидим немного? — Джисон указывает на одну из пустых лавочек и плюхается на нее, не дожидаясь положительного ответа. — Ты говори, если устаешь. Я могу долго ходить, — говорит Минхо и присаживается рядом. — У тебя работа на ногах? — Ага, иногда подрабатываю курьером, — Минхо даже не врет. Кем он порой только ни подрабатывает. — А ты чем занимаешься? — Ничем, — грустно усмехается Джисон. — Отучился на бесполезную специальность, живу на иждивении родителей, так иногда — перебиваюсь халтурками всякими, пишу рефераты школьникам, помогаю в одной из пекарен, но это совсем мелочь. Даже не представляю, чем хочу заниматься, если честно. — Мне кажется, многие не представляют, просто делают что-то по инерции и не раздумывают, насколько им это нравится или не нравится. — А ты раздумываешь? — Мне нечего раздумывать: если бы я мог никогда в жизни не работать, я бы так и сделал. — И тебе бы не наскучило? — В мире есть много интересных вещей кроме работы, — говорит Минхо. Потом, правда добавляет: — Наверное. Я сам не проверял. Джисон смеется. Его так легко рассмешить, что это должно бы раздражать, но почему-то нет. — На самом деле, я тоже не то чтобы прям горю работать. Просто хочется быть более самостоятельным. Родители в последнее время не особо лезут в мою жизнь, мой старший брат отлично выполняет все их амбиции, но если я вдруг сделаю что-то вопиюще скандальное или окажусь не таким, каким они меня представляют, то у них есть огромный рычаг давления, о чем они периодически мне напоминают. Например, если они узнают, что я гей, то ничем хорошим это не закончится. И я, конечно, могу их понять, другое поколение и… — Ой, дерьмо это все собачье, — перебивает Минхо. — Да, воспитание на нас сильно влияет, но в конце концов человек сам выбирает — быть ему узколобым ограниченным идиотом или хотя бы попытаться понять другую точку зрения. — Может быть, да. Но так легко говорить про людей, на которых наплевать. А это родители. И они правда хорошие во многих других вещах… — Кроме базовой человечности? — Ну ты и грубиян, — Джисон толкает Минхо локтем, но в его тоне нет обиды, лишь толика раздражения. — Понимаешь ведь, о чем я. — Да, прости, я понимаю, что все разные. Если кому-то легко сжечь все мосты и разорвать все связи, то ты явно не из таких. — Звучит так, как будто ты как раз из таких. — Это правда, — усмехается Минхо. — Я уже много лет не общаюсь с матерью. Даже не знаю, где она. И честно говоря, мне наплевать. Ее всегда собственная личная жизнь интересовала больше, чем все остальное. Так что, думаю, ей тоже все равно, где я и чем занимаюсь. — Ты не скучаешь по ней? — Нет. Вообще ни капли. — Ну и хуй с ней тогда, — с чувством произносит Джисон, и Минхо давится смехом от того, как неожиданно, почти чужеродно звучит нецензурное слово в его речи. — Пойдем пончики есть? Только теперь я заплачу. С Джисоном так... легко. Он как открытая книга, которую хочется зачитывать до дыр, даже если знаешь каждое слово наизусть. И как только можно допустить мысль о том, чтобы его обмануть и обидеть? С другой стороны, практически этим сейчас и занимается сам Минхо. Если бы Джисон узнал, что он представляет из себя на самом деле, то не захотел бы провести в его обществе ни минуты. Так что… Ему ли осуждать других, если он немногим лучше? — Пойдем, — коротко отвечает Минхо. День потихоньку начинает клониться к вечеру. Красивого заката не будет: солнце сжевали серые тучи. Впрочем, Минхо никогда не видел в закатах или рассветах чего-то особенного. Время с Джисоном тоже заканчивается, и по непонятной причине, этот факт вызывает какое-то внутреннее отторжение. Неужели вот так они и разойдутся? Может быть, Джисон захочет погулять и ночью, и тогда получится украсть еще несколько часов. И с какой поры Минхо стал специализироваться на таких кражах? Они съедают несколько знаменитых берлинеров и выпивают по стакану холодного американо по пути к парку Виктория. Минхо бывал там пару раз. Парк такой же контрастный, как сам Берлин: живописная растительность, цветущие аллеи, волшебный, как из сказки, каменистый водопад с одной стороны — и покосившиеся лавочки рядом с грязными исписанными стенами — с другой. В этом, наверное, тоже есть своя прелесть. Берлин не пытается казаться лучше, чем есть на самом деле. Не прикрывает стыдливо неудобные стороны, не слепит глаза пышным убранством. Его честности можно даже позавидовать. Он сразу дает понять, чего от него можно ждать. Возможно, поэтому его либо обожают, либо проклинают — редкого гостя он оставляет равнодушным. И, может быть, поэтому Минхо водит Джисона не по тем немногим очевидно-прилизанным местам. Если он сам не может быть перед ним максимально откровенным, то пусть хотя бы Берлин предстанет перед ним таковым. Уже успев выяснить, что они оба не любят скопления людей, Минхо и Джисон забираются вглубь парка по не самой очевидной тропинке и усаживаются на большой плоский камень на возвышении, откуда виднеется кусочек водопада и силуэт памятника, что напоминает готический собор. Но главное — поблизости ни души. — Мне нравится, что даже в мегаполисах можно найти укромное место, — комментирует Джисон и, чуть ближе придвинувшись к Минхо, кладет ему голову на плечо. Дышать отчего-то становится тяжелее. — Чувствуешь себя так, как будто нашел сокровище. — Да, есть такое. Минхо не любит тактильный контакт, но ему частенько приходится переступать через себя, терпеть чужие руки на талии и неуклюжие объятия. Так привязанность становится прочнее, так охотнее отдают деньги — не какому-то бродяге-попрошайке, а загадочному юноше, в которого просто невозможно не влюбиться хотя бы чуть-чуть. Конечно, не всегда обязательно отыгрывать именно эту роль, но она частенько органично вписывается в постановку. Людям нравится чувствовать себя главными героями дешевой мелодрамы. Заламывать руки, надрывно клясться в любви, обещать никогда не забывать, пылко обнимать — все это, попутно снимая обручальное кольцо и стыдливо засовывая его подальше в карман, или печатая сообщение с миллионом сердечек, или заглядываясь мимоходом в чье-нибудь откровенное декольте. Минхо не осуждает — он с ними в одной категории. Но как же раздражают их прикосновения — даже банальные попытки взять за руку. От прикосновений Джисона не хочется отстраниться как можно быстрее; хочется растянуть этот момент, подвинуться ближе, почувствовать больше тепла — ненавязчивого и уютного, как кружка с чаем, который немного остыл и уже не так обжигает. — Джисон, а можно я задам один нескромный вопрос? — Можно даже два. — Как вы познакомились с этим Триптихом? — Дитрихом, — со смешком исправляет Джисон. — Да тут ничего интересного, на самом деле. Мы оба активно учим английский, познакомились в приложении для поиска speaking partners, ну и как-то стали общаться, я к нему привязался. И еще мне было спокойнее общаться с ним и не бояться вдруг переступить черту, потому что он далеко и уж точно не знает никого из моих друзей и родственников в Корее. И если вдруг что-нибудь пойдет не так, то мы просто перестанем общаться, но об этом никто не узнает. — Почему тебе так страшно, что кто-то узнает? — Потому что это будет конец моих отношений с родителями, а я пока… Я не готов вот так все рвать. Тем более ради какой-нибудь интрижки, из которой, может быть, и не выйдет ничего серьезного. — Невесело. — Очень. — Я, наверное, просто привык, что тут всем наплевать на твою ориентацию. Тут скорее осудят, если ты к кому-то из-за этого плохо отнесешься, а не наоборот. — Звучит как мечта. — Должны же быть хоть какие-то плюсы у этого болота. Джисон невесело усмехается. — Знаешь, ты ведь, на самом деле, первый человек, с кем я вот так открыто это обсуждаю. Не по переписке, а лично. — И как ощущения? — Все тело дрожит, как будто замерз. И лицо иголками покрылось. Минхо чувствует, как потряхивает сидящего рядом Джисона. Слышит, как постукивает ходящая ходуном челюсть. — Иди сюда, — Минхо раскрывает руки и приглашает Джисона, который тут же с готовностью обвивает его за талию обеими руками, жмется так близко, словно пытается слиться с ним в одного человека, и глубоко выдыхает. Минхо кладет одну руку ему на спину, второй медленно поглаживает по голове. Рваное дыхание постепенно выравнивается. — Ты как? — В порядке. Просто нахлынуло. Извини, я… — Не извиняйся, ради бога. — Спасибо, что слушаешь меня. — Спасибо, что доверился. Насколько же Джисону страшно быть собой, что он готов привязаться к человеку только потому, что тот точно никак не связан с его близким окружением? Какая, должно быть, грустная жизнь — все время скрывать такую важную часть себя. Может быть, поэтому он такой открытый и честный во всем остальном: эта перманентная ложь высасывает все силы и не оставляет места для хитрости, недомолвок и привираний. — Ты, наверное, думаешь, что я импульсивный дурак, раз сорвался вот так к человеку, которого даже никогда не видел, — произносит Джисон и отстраняется. Минхо едва не подается вперед, чтобы вернуть его обратно. — Нет, я думаю, тот человек — полнейший придурок. А ты просто пересмотрел ромкомов и слишком веришь в человеческую порядочность. — Да, наверное, мне просто хотелось прожить красивую любовную историю, даже если у нее не могло быть будущего. Да даже не обязательно красивую, хоть какую-нибудь. В следующий раз буду посылать более точные запросы в космос. — Лучше посылай в следующий раз всяких говнюков куда-нибудь подальше. — На них ведь не написано, что они говнюки. К тому же, я не верю, что бывают исключительно плохие люди. Бывают просто люди, которые каждый день делают выбор: совершать плохие поступки или хорошие. Минхо грустно улыбается. Возможно, сегодня как раз тот редкий день, когда он выбрал второе. И пусть это будет стоить ему спокойствия в ближайшее время и придется брать какую-нибудь тяжелую подработку, чтобы свести концы с концами, но зато он все еще способен на это. Может, он не совсем пропащий человек. — Если тебе хочется красивой истории, у нас впереди еще целая ночь, чтобы ее прожить, — внезапно выпаливает Минхо и на мгновение задерживает дыхание, ожидая реакции. Не перешел ли он границы? Не спугнет ли Джисона? Не станет ли это… — Ты не шутишь? — настороженно отзывается Джисон. — Нет. — Зачем тебе это? Ты ведь такой… — Джисон делает неопределенный жест рукой в воздухе. — Я не хочу жалости. Минхо обводит взглядом чужое лицо и едва удерживается от того, чтобы не заорать от отчаяния. Ну как можно настолько себя обесценить? Неужели он не видит своей красоты? Возможно, она не настолько глянцево-очевидная, как у Минхо, но именно это и делает его особенным и запоминающимся. Чуть полноватые щеки, горящие жизнью глаза, обезоруживающая улыбка, растрепанные ветром волосы, в которые так и хочется запустить руку, — он весь мягкий, уютный и излучающий свет. Джисон вызывает миллион чувств — и уж точно не жалость. — Почему тебе так сложно поверить, что ты можешь просто кому-то понравиться? В глазах Джисона появляется хитрый огонек, словно он что-то задумал. — Ну, говорить всякий горазд, а вот… — Можно тебя поцеловать? — Прям в губы? Минхо с трудом проглатывает смешок. Ну что за чудо! — А есть другие варианты? — Масса, на самом деле. Можно в лоб, например, но это как будто покойников, не очень романтично. Еще можно в нос или в щеку, а еще… — Джисон. — Господи, да, да, конечно можно. И Минхо целует его. Не в лоб, не в нос и даже не в щеку. Джисон теряется: застывает, зависает с руками в воздухе и, кажется, даже не дышит вовсе. — Представь, что ты у стоматолога — закрой глаза и открой рот, — с улыбкой шепчет Минхо, и это помогает немного развеять напряжение. Джисон смеется и щипает его за плечо, а потом сам же снова сокращает расстояние между ними и осторожно прижимается к его губам. В этот раз — с закрытыми глазами. До Минхо только сейчас доходит, что для Джисона это, должно быть, первый поцелуй, и теперь уже он начинает немного нервничать. Такая ответственность — оставить приятное воспоминание на всю жизнь! Одна ладонь ложится на мягкую щеку — кончики пальцев будто искрятся током от контакта; другая на ощупь находит руку Джисона и переплетает пальцы. Поцелуй совсем невинный — губы осторожно касаются чужих, ласкают поочередно то верхнюю, то нижнюю, ловят тихий стон, от которого смущается сам Джисон. Ощущений космически много и одновременно — невыносимо мало. Минхо уже заранее тоскует по тому моменту, когда все закончится. — Я не совсем ужасен? — отстранившись, робко спрашивает Джисон. — Ты чудесный, Джисони. Самый лучший, — без промедления и абсолютно искренне отзывается Минхо и обнимает, прижимая к себе совсем так же, как минутами ранее. Шею обжигает чуть сбившееся — в такт его собственному — дыхание. — Как бы тебе хотелось прожить нашу историю? Чего тебе хочется? — Я… Ты только обещай не смеяться, ладно? — Можешь стукнуть меня, если я засмеюсь. — Мне всегда… Господи, нет, это ужасно неловко, — Джисон прячет лицо в собственных ладонях и страдальчески вздыхает. Становится только в тысячу раз интереснее, какие фантазии так сильно его смущают. Минхо не давит и не торопит, только прижимает чуть ближе и успокаивающе поглаживает по спине. — Я всегда мечтал встретить рассвет, держа за руку человека, который мне нравится. Минхо озорливо присвистывает, за что тут же получает шлепок по бедру — заслуженно. — Ты очаровательный. — Ты сделал несколько ошибок в словосочетании «безнадежный девственник», — с печальной усмешкой отзывается Джисон. — И что же, я достаточно тебе нравлюсь, чтобы встретить со мной рассвет? — Даже не представляешь насколько. Казалось, невозможно стать ещё милее — но он с этим справился. Сердце Минхо сдавливает от тоски — и впервые за долгое время эта тоска никак не связана с ним самим. Джисон — не первый, кто делится с ним чем-то сокровенным. А Минхо все же не совсем отъявленная сволочь и способен чувствовать что-то вроде сострадания к чужим людям. У богатых свои причуды, но проблемы универсальны: одиночество, предательства, болезни — разве что сидеть преданным, одиноким и больным приятнее в майбахе, а не на старом ржавом велосипеде (может быть, поэтому сочувствовать им труднее). Минхо слушает, кивает, даже иногда советует что-нибудь. Но почему-то только Джисон вызывает незнакомое до этого дня желание помочь, уберечь от боли этого пугающего мира, дать ему то, что сделает его — хотя бы ненадолго — чуточку счастливее. Встретить с ним этот дурацкий рассвет. Они второй раз за последние несколько часов едут на такси к отелю, в котором остановился Джисон, и по ощущениям за этот короткий промежуток времени Минхо успел прожить маленькую жизнь. Они теснятся на заднем сидении, руки сами тянутся друг к другу, пальцы переплетаются в по-странному знакомом жесте, и теперь уже Минхо кладет голову на чужое плечо, чувствуя сладковатый запах парфюма на коже. Губы покалывает от желания попробовать его на вкус. — У тебя есть любимые места в Берлине? — почему-то шепотом спрашивает Джисон, провожая взглядом проносящиеся мимо пейзажи. Минхо об этом даже не задумывался до сегодняшнего дня. Теперь на ум приходит Шпреепарк, бургерная под мостом, набережная, парк Виктория — все те места, что они прошли вместе. Джисон, кажется, был прав — дело вовсе не в местах, а в людях, с которыми ты их посещаешь. — Да, твои глаза, — ухмыляется Минхо и слышит смущенный смешок. Словно в лучших традициях мелодрам по радио начинает играть древняя песня Bee Gees, которую открывают строчки «I know your eyes in the morning sun». Это до безобразия сопливо, но колени все равно начинают покачиваться в такт балладе. Минхо так уютно, что хочется, чтобы дорога никогда не заканчивалась, чтобы весь мир сжался до берлинских улиц, чтобы машина разучилась ехать быстрее десяти километров в час, а земля — двигаться вокруг солнца. Теперь Минхо все равно, как он выглядит в чужих глазах, когда они, счастливо смеясь, вваливаются в лобби роскошного отеля и, все так же держась за руки, направляются к лифту. На них косится другой постоялец — скрюченный старик в дорогущем костюме, когда нажимает ссохшимся пальцем на нужную ему цифру, даже не удосуживаясь спросить, куда нужно Минхо и Джисону. Когда лифт трогается, Джисон бросает взгляд на отвернувшегося от них старика, тянется к Минхо и быстро чмокает его в щеку — с таким напором, что больно врезается носом ему в скулу. Минхо, конечно, делает вид, что ничего не случилось. Они обмениваются хитрыми улыбками, и на мгновение кажется, словно они подвыпившие на выпускном школьники, которым неймется зажаться где-нибудь в углу и процеловаться весь вечер. Когда на десятом этаже лифт открывается и незнакомец покидает их, Джисон говорит, что всегда думал о том, каково это — вот так открыто проявлять тактильность и не бояться быть осужденным или пойманным. Минхо ничего не отвечает, но крепче сжимает его руку в своей, пока они едут до двадцатого этажа. В номере режущая глаз чистота. Минхо едва не впечатывается в надраенную до кристальной прозрачности стеклянную дверь. Позабытая неловкость вновь дает о себе знать: Минхо мнется у порога и держит в руках протоптанные серые кеды с налипшей на них грязью — ставить их на белоснежный ковер ощущается почти кощунственно. Кто бы ему еще вчера сказал, что он будет так себя вести, — в жизни бы не поверил. — Ты чего завис? — Да я как-то… Джисону даже не нужно ничего говорить, он как будто немножко умеет читать мысли (от этого слегка неуютно — Минхо всегда гордился способностью прятать истинные чувства в сейф с двадцатизначным кодом, который он порой и сам не помнит). — Брось обувь куда-нибудь и пойдем пить чай. — Ладно, — Минхо даже не находит в себе сил спорить: покорно ставит кеды на ковер, а затем следует за Джисоном в сторону кухни (ну конечно же у него в номере есть отдельная кухня; страшно представить, сколько денег он отвалил за это удовольствие). — С сахаром или без? — Без. — Ну да, глупый вопрос, ты и так весьма сладенький, — комментирует Джисон и издает довольный смешок, когда замечает, как страдальчески сморщился Минхо. — Schrecklich. Чай из пакетика еще никогда не был таким вкусным. Они сидят настолько близко, что их бедра словно приклеены друг к другу. — Извини, что я в лифте… — вдруг произносит Джисон. Минхо поворачивается в его сторону и пытается заглянуть ему в глаза, но тот опустил взгляд в кружку с чаем и то наматывает, то разматывает веревочку от пакетика вокруг ручки. — Не надо извиняться, я не против. — Просто свобода вскружила голову. — Мне жаль, что ты не можешь быть собой всегда, — ладонь Минхо ложится на чужую коленку — которая тоже беспокойно дрыгается — и аккуратно сжимает. — Это ужасно утомительно. Кому как не ему об этом знать. — Да я не жалуюсь, все нормально, правда, — Джисон мотает головой — словно сам с собой не согласен, и от этого становится еще больнее. — Правда? Повисшее молчание говорит само за себя. Наконец, Джисон поднимает взгляд и смотрит на Минхо: — Мне казалось, что да. А сейчас вот сижу с тобой и не представляю, как завтра опять возвращаться обратно в свою раковину. — А обязательно в нее возвращаться? — Я не знаю, — выдыхает Джисон и кладет голову на плечо Минхо. — Я вроде понимаю, что даже в худшем из худших сценариев, где родители узнают о том, что я гей, я не пропаду. Да, придется отказаться от всех этих тряпок, поездок и ежедневной доставки еды, но может, хотя бы это наконец замотивирует меня научиться готовить, — Джисон грустно усмехается. — Вот вроде хочется сказать что-нибудь вроде «если твои родители тебя любят, то они будут счастливы, если ты будешь счастлив», но это чушь собачья. Они будут счастливы, если ты впишешься в их представление о счастье. Ну, судя по тому, что ты рассказал. — Да так и есть. Даже если бы я не был геем, я бы все равно им чем-нибудь не угодил. Женился бы не на кореянке, а на японке, завел бы не двух детей, а одного, купил бы не дом, а квартиру. Вот у брата жена, двое детей, дом — все по классике, а родители все равно прикопались к тому, что они недавно сфинкса купили. Мол, надо было из приюта взять, и вообще сфинксы — это ужас какой-то, а не коты. — Да блин, чего все на них наезжают, классные котики, ласковые очень, — возмущается Минхо. — И не говори! Я у брата на прошлой неделе в гостях был, в таком восторге от их кота остался, даже сам такого взять захотел. — Чтобы двойной удар для родителей? — Ага, мало того, что гей, так еще и со сфинксом. Горе в семье. Минхо, с полным ртом чая, смеется и очень пытается не закашляться. Отсмеявшись, он говорит: — Я понимаю, как это все тяжело, но как бы банально это ни звучало, у тебя одна жизнь, и будет грустно потратить ее на то, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. — А ты… У тебя не было такого, что ты боялся кого-то разочаровать? До сегодняшнего дня Минхо бы с уверенностью ответил, что не было. А сейчас прямо перед ним сидит тот, которого отчего-то ужасно не хочется разочаровать и пошатнуть его веру в человечество, словно Минхо единолично несет ответственность за всех людей в мире. — У меня в этом плане немного проще ситуация, потому что из родных осталась только мама, и мы не общаемся. А если кому-то из друзей что-то во мне не понравится, то они могут пойти на все четыре стороны. Минхо решает умолчать, что в последний раз он обзаводился друзьями дома в Корее. В первое время он и здесь пытался подружиться хоть с кем-нибудь, но почти сразу понял, что это гиблое дело. Он чужак и всегда им останется. Даже Чанбина, с которым они за последние несколько лет прошли через такое количество дерьма, которое порой не проходят супруги за всю совместную жизнь, сложно назвать другом. Он — напарник, коллега, сообщник и порой даже раздражающий младший братишка. Но едва ли у Минхо когда-то возникало желание разворошить перед ним свою грустную предысторию. Впрочем — это взаимно, Чанбин тоже никогда не делился с ним чем-то сокровенным. Может быть, поэтому из них вышел такой органичный дуэт. — А почему вы так с мамой? Можешь не говорить, если не хочется, просто правда интересно. На короткое мгновение внутри возникает сопротивление: Минхо не привык раскрывать перед кем-то душу. Но видимо, годы молчания дают о себе знать — и перспектива выговориться уже не кажется такой пугающей. — Когда мне было пятнадцать, она познакомилась по интернету с каким-то бюргером из Берлина, влюбилась по уши, взяла меня под мышку, и уже спустя пару месяцев мы были здесь. Этот Herr оказался тем еще гнидой, к ней еще неплохо относился, а меня с самого начала не переваривал, наказывал за любые мелочи, даже руку поднимал. Я пытался жаловаться маме, но ей было все равно. В итоге я бросил школу, написал записку и ушел из дома. Я, если честно, надеялся, что это ее испугает, и она одумается, и мы вернемся в Кимпхо. Но она даже не пыталась меня искать. А несколько лет спустя я случайно столкнулся с ней в супермаркете, она шла с маленьким ребенком за руку. Прошла мимо меня и сделала вид, что не узнала. Успокаивает только то, что она выглядела паршиво, так что житуха у нее, видно, тоже не сахар. Ну да и черт с ней. — Это… это ужасно, — теплая ладонь легла на плечо Минхо. — Я даже не знаю, что сказать. — Ну а чего тут скажешь? — Минхо весело усмехается — его обычная защитная реакция. Внезапно кажется, что в комнате включили мощный кондиционер. По рукам бегут мурашки, в горле застрял ком невысказанной прежде обиды. Он еще никогда и никому не рассказывал об этом, даже сам старается не вспоминать лишний раз и не бередить душу. Ну да, не повезло с горе-мамашей, всякое бывает. — А отец твой где? — За хлебом вышел, когда мне лет пять было. — Наверное, самый вкусный ищет. — Да не говори, такой заботливый. Пока Джисон моет кружки из-под выпитого чая, Минхо обводит взглядом его фигуру и чувствует укол неловкости за излишнюю откровенность. Да, Джисон сам захотел поговорить об этом, но вряд ли он ожидал нечто подобное. И уж наверняка не грустные разговоры на кухне о семейных драмах он подразумевал под «красивой любовной историей», которую хотел бы прожить сегодня в Берлине. Уж слишком она получается не киношная. В комнате, у панорамного окна лежат два пуфика, на один из которых плюхается Джисон и жестом зовет Минхо присесть рядом. Вид, конечно, далеко не панорамный: убогенькие серые пятиэтажки, супермаркет да автомойка, хорошо хоть небо ничем не загорожено. — До рассвета еще пять часов, — говорит Джисон. — Что бы тебе хотелось поделать? Вопрос сбивает с толку. Какая разница? Ведь не Минхо здесь главный герой. — А тебе? — А тебе? — Джисон показывает язык. — Ну почему вечно переводишь разговор на меня? — Потому что тут больше никого нет, — довольно отвечает Минхо, за что его тут же легонько стукают коленкой. — Если я спрашиваю о тебе, значит, мне правда интересно. — А если я захочу чего-нибудь экстраординарного? Или пугающего? Или… — Ну так а ты скажи сначала. Если я буду против, найдем компромисс. А может я еще и соглашусь, — в голосе Джисона звучит вызов, а сам он выглядит воинственно — верный своему слову. Минхо, конечно, не собирается просить ничего необычного. Более того, у него правда нет каких-то пожеланий — пока он рядом с Джисоном, ему все равно, чем они будут заниматься, и он будет счастлив, даже если они просто молча будут сидеть всю ночь и смотреть в окно. И все же... — Хочу целоваться с тобой, пока губы не онемеют, — Минхо с удовольствием ловит робкую улыбку в ответ. — И правда, очень экстраординарно и пугающе. — А я предупреждал! И вообще… — но договорить ему не дают губы Джисона — тот, несмотря на собственное смущение, решает долго не церемониться. Минхо — до этого дня — не очень любил целоваться, потому что поцелуи всегда предшествовали сексу. Страстные, слюнявые, жадные — как вынужденный шаг к следующему этапу близости. С Джисоном целоваться приятно, потому что он не давит, не намекает на большее. От его поцелуев грудь сдавливает нежностью. Его мягкие руки обнимают за шею, зарываются в волосы и трепетно поглаживают. Минхо едва не мурлычет от удовольствия. Спокойно, тепло, уютно — совсем как дома. — Не то чтобы мне есть с чем сравнивать, но ты классно целуешься, Лино, — отстранившись по ощущениям через тысячу часов, произносит Джисон. И это проклятое «Лино» звучит так пошло и чужеродно, что у Минхо, наверняка, на лице отражается весь спектр негативных эмоций. Очередное напоминание о том, кто он есть (лгун и мошенник) и где ему место (явно не в объятиях Джисона). — Я сказал что-то не то? — Нет-нет, все хорошо, Джисони, — Минхо клянет себя за минутную слабость. Если бы он и правда был актером, сегодня был бы худший спектакль в его карьере — играть решительно не получается. Брови Джисона тревожно изгибаются: видимо, он все же решает, что сделал что-то не так, и Минхо торопится убедить его в обратном. Обводит пальцами нежные черты, целует в обе щеки, в уголки губ, в нос и с удовольствием отмечает, как морщинки на чужом лице разглаживаются. Когда до рассвета остается два часа, Джисон начинает активно зевать и заражает Минхо. Они сидят в обнимку, изредка обмениваясь ленивыми поцелуями и перебрасываясь короткими репликами. — Я обычно так загоняюсь, если у меня с кем-то возникают паузы в разговоре, а с тобой — нет, — говорит Джисон. — Ну, знаешь, было бы объективно сложно трещать без умолку уже сколько, часов пятнадцать? — усмехается Минхо. — Ужас, еще даже суток не прошло с нашего знакомства. — Это плохо? — Нет. Просто необычно. Мне так легко с тобой, как будто мы знакомы всю жизнь. Минхо тянет пошутить, но искренность в голосе Джисона обезоруживает, и все, что он в итоге произносит, это: — Мне тоже с тобой очень комфортно. Когда Минхо в последний раз смотрит на часы, до рассвета остается минут сорок, тьма потихоньку начинает рассеиваться, и полумесяц уже не выделяется таким ярким пятном на черном полотне. Веки слипаются, и Минхо поддается соблазну, прикрывая глаза и утыкаясь в мягкое плечо Джисона.

***

— Scheiße, мы проспали рассвет! — восклицает Минхо, едва успев продрать глаза. Рядом вздрагивает еще не успевший проснуться Джисон: он вертит головой, не открывая глаз, и морщится от яркого солнечного света, что заливает комнату. Минхо, честно говоря, глубоко наплевать на рассветы, и закаты, и звезды, и моря, и океаны — и что там еще любят воспевать в любовных романах? Но Джисон с таким трепетом поделился своей маленькой фантазией, что хочется срочно достать машину времени и пережить эту ночь еще раз, лишь бы он не расстроился. — Что… что такое? Что ты тут суетишься? — Рассвет! — Ну, — Джисон, наконец, открывает глаза, всматривается в Минхо и лучезарно улыбается, — будет повод встретиться еще раз. И перед этой наивной надеждой невозможно устоять — Минхо улыбается в ответ и притягивает к себе сонного взлохмаченного Джисона: — Целовать не буду, только обниму. — Да я бы и сам не согласился, пока зубы не почистишь. Минхо решает проверить его на прочность — высвобождается из объятий и начинает медленно приближаться к лицу Джисона. Тот растерянно хлопает ресницами, бегает взглядом от глаз к губам и, кажется, на мгновение забывает о нечищеных зубах, о своей браваде буквально мгновением ранее и обо всем на свете. — Не согласишься, значит? — лукаво произносит Минхо и заходится смехом, когда Джисон возмущенно дуется и тычет его пальцем в нос. — Ну и вредный же ты. — Тебе зато нравится. — Я просто не очень умный. — Так я тебе и поверил. Минхо боялся, что просыпаться рядом с едва знакомым человеком будет неловко, пусть у них и не было никакого интима. Но после этой шутливой перепалки становится очевидно, что его тревоги были безосновательны. С Джисоном легко всегда — почему утро вдруг должно стать исключением? И пока в ванной раздается шум воды из-под крана, можно почти забыть, что их время вместе подходит к концу. Но только почти. Теперь Минхо начинает еще больше понимать вчерашнюю реплику Джисона о том, что раньше его жизнь и правда казалась ему нормальной. Да, с некоторыми ограничениями — но это не конец света. Это почти как жить и никогда не попробовать блюдо, которое могло бы стать твоим любимым, только в немножко большем масштабе. Минхо привык быть один, привык не зависеть, не привязываться, не очаровываться. Привык исчезать из чужих жизней до того, как ему сделают больно; бросать раньше, чем бросят его. И что теперь? Минхо почти убедил себя в том, что чье-то присутствие только помешает ему, а он прекрасно справится со всем сам. Но как же приятно хотя бы ненадолго разделить с кем-то свою боль, свою радость, свой любимый бургер из бургерной под мостом! Вот что люди находят в этом. Может, они не настолько глупы и поверхностны, как считал Минхо. — О чем задумался? — раздается сбоку. В нос ударяет убойно сладким запахом геля для душа, а на барную стойку, на которую облокотился Минхо, одна за другой падают капли воды, потому что Джисон, очевидно, отрицает концепт полотенец. — О россыпи звезд в твоих глазах, — парирует Минхо. Желания втягивать Джисона в пучину собственного уныния — нет. Он там как-нибудь сам побарахтается. Джисон закатывает глаза и качает головой, но рвущаяся улыбка выдает его смущение. Минхо очаровывает, что на него легко воздействовать даже самыми дурацкими подкатами. Кажется, если ему выдать шутку про звонок с небес о том, что потеряли самого красивого ангела, он и этому смутится. Джисон заказывает какой-то ужасающе роскошный завтрак прямо в номер. Минхо шутит, что видел такое богатство только в кино и на картинках, а Джисон говорит, должна же быть хоть какая-то польза от его сидения в шкафу и попыткам угодить родителям. Пусть, мол, платят за то, что он пока еще не гей, а то скоро подписка на гетеросексуального сына истекает. — Во сколько у тебя рейс? — В два сорок. — Понятно. Матрас рядом с Минхо продавливается, на его ладонь ложится ладонь Джисона. — Хорошая получилась история, да? — спрашивает Минхо. — Не говори о ней в прошедшем времени, она еще не закончилась. Дорога до аэропорта проходит в молчании. Минхо вглядывается в кишащий жизнью Берлин — и в силуэт Джисона, который отражается на затемненном окне. В голове калейдоскопом проносятся события минувших суток, и с трудом верится, что это все вот-вот закончится. Останутся парки, набережные, забегаловки, безымянные таксисты, щелкающие камерами туристы, кричащие надписями стены — только уже без Джисона рядом. — Ну, давай прощаться? — с вымученной улыбкой произносит Джисон. Костяшки его пальцев побелели от того, как сильно он сжимает ручку чемодана. Минхо обнимает его за плечи и сильно зажмуривается — то ли пытаясь отогнать рвущиеся дурацкие слезы (ну в самом деле, что за глупости, он ведь не герой мелодрамы), то ли надеясь, что это ему просто снится, и он сейчас откроет глаза, и они снова окажутся в номере Джисона в ожидании рассвета. Когда Минхо наконец отстраняется, Джисон ошарашивает его фразой: — Тебя ведь зовут не Лино? Первый порыв — бежать, второй — отрицать. Третий: — Нет, не Лино. Джисон молчит, Минхо молчит еще громче. Взгляд бегает по колышущимся на ветру деревьям, по мчащимся по хмурому небу тучам и наконец прибегает к лицу Джисона, по которому невозможно прочитать ничего. И это пугает. Минхо ничем ему не обязан. Джисон должен был стать одним из множества незнакомцев, которые послужили бы для наживы и забылись на следующий же день. И Минхо все еще может развернуться и уйти, не сказав ему ни слова, вот только от одной лишь мысли об этом становится тошно. Поэтому Минхо стоит. Молчит. Ждет. Пусть уж лучше уйдет сам Джисон. — Я видел тебя с тем бугаем, что хотел напасть на меня вчера утром, — уставший от затянувшейся паузы, начинает Джисон. — Проезжал на такси, оно остановилось на светофоре, я смотрел в окно и заметил вас двоих. Еще посмеялся с вашей разницы в габаритах. А потом ты сам помнишь, что случилось. Когда ты появился, я растерялся. Думал, ты его сообщник, вы ведь так мило общались буквально тридцатью минутами ранее. Но у вас, видимо, немного по-другому распределены роли. — Зачем… — Минхо прокашливается, потому что от волнения пересохло в горле, — зачем ты тогда пошел со мной? — Я не знаю, — признается Джисон. — Мне просто не хотелось верить, что я дважды в один день и в одном городе наткнулся на бесчестных людей. И если с Дитрихом все было понятно, то твой мотив мне не ясен до сих пор. Я думал, ты хотел денег, но ты ничего у меня не взял и даже сам меня накормил, хотя я заметил, что у тебя в бумажнике не осталось ни цента. И я оставлял тебя с рюкзаком, там конечно, было не очень много денег, но хоть что-то. А ты совсем ничего не взял. — У нас с Триптихом одинаковый мотив, просто на тебе моя система дала сбой, — Минхо опускает голову, как провинившийся перед учителем школьник. — Я… Я не смог. Я не знаю, почему. Я хотел рассказать тебе еще вчера, но ты бы расстроился еще больше, а потом эта ночь… Я ни в чем тебе не врал, кроме имени, я просто не смог. Я не хотел разрушать эту историю, ты был таким счастливым, и… — Как тебя зовут? — спрашивает Джисон, прерывая поток его речи. — Ли Минхо. — Минхо, — выдыхает Джисон, кладет ладонь на его щеку и поглаживает большим пальцем. Минхо чувствует, как к горлу подкатывает ком — если он попробует сказать хоть что-нибудь, то тут же позорно расплачется. — Я тоже не знаю, почему последовал за тобой. Но я не пожалел об этом. — Я мудак, Джисони. Если бы ты знал всю мою подноготную… — Пусть так. Но вчера и сегодня ты выбрал не быть мудаком, это уже дорогого стоит, — голос Джисона пропитан теплом и надеждой, и Минхо просто не представляет, как на это реагировать. Отчего-то такое бескорыстное добро причиняет больше боли, чем презрение, жалость или откровенное хамство. Потому что ко второму Минхо привык — сам заслужил. А вот вера в него кажется чем-то украденным, неправильным, чужеродным. Джисон многого не знает и так сильно заблуждается. — Мне очень хочется на тебя разозлиться, но у меня не получается. — Можешь мне врезать, я пойму. — И испортить такую красоту? Да у меня рука не поднимется. Минхо невесело усмехается. Ладонь Джисона опускается с щеки на шею — одновременно успокаивая и разжигая внутри вихрь эмоций. Они стоят так какое-то время: Минхо утыкается лбом в плечо Джисона, Джисон гладит его шею и целует — в висок, в уголок глаза, в щеку. — Ты не скучаешь по Корее? — Ужасно скучаю. — Почему тогда не вернешься? — Там, — Минхо делает короткую паузу, поднимает взгляд на Джисона, который смотрит на него с таким участием, что почти хочется развернуться и убежать, — меня никто не ждет. — А если кто-то будет ждать, вернешься? И отчего-то Минхо чувствует, что он серьезен. И если попросить Джисона ждать — он подождет. Его — околокриминальную сомнительную личность, с которой провел чуть больше суток. И правда: ну что за чудак. — Зачем тебе меня ждать? — Просто так. Я ведь… Я же не один это чувствую? — Джисон на ощупь находит ладонь Минхо и сжимает в своей. Ему даже не нужно уточнять, о чем он — Минхо понимает. Потому что он тоже это чувствует. Нет, это не любовь с первого взгляда (хотя сколько их, этих взглядов, за последние сутки было — не счесть), он все-таки давно уже не наивный подросток. Но этот трепет, тепло и комфорт вполне могли бы превратиться во что-то серьезное, если бы у них не оставалось так катастрофически мало времени. — Но если я просто напридумывал, то так и скажи, и я отвалю, я просто всегда был очень впечатлительным и быстро привязываюсь к людям, но это ничего, я не обязан всем нравиться… — в своей привычной манере начинает тараторить Джисон. Забавно, что даже за какие-то жалкие сутки Минхо уже успел подметить некоторые его привычки. — Ну как ты можешь кому-то не нравиться? — Минхо покачивает головой. — Да всяких безумцев хватает, — губы Джисона расплываются в широкой улыбке. Хватает, это правда — один даже обитает в Берлине и имел наглость обидеть Джисона в его светлых чувствах. Жаль, Минхо не знает, как выглядит этот проклятый Триптих — натравил бы на него Чанбина. Минхо, конечно, не озвучивает свои мысли, только притягивает Джисона к себе, обнимает за плечи, утыкается носом в висок, и на какое-то время они замирают в таком виде. — Но ты правда, приезжай как-нибудь, — отстранившись, произносит Джисон и смущенно чешет нос. — Я очень постараюсь, — совершенно искренне отвечает Минхо, — И знаешь, ты был не прав. — Насчет чего? — Когда сказал, что у меня нет ни цента, — Минхо вытаскивает бумажник из кармана джинсов и достает оттуда последнюю монетку. Ровно один цент. — Говорят, нужно кинуть монетку в фонтан, чтобы вернуться. Сделаешь это в Кимпхо за меня? Джисон забирает монету и кладет под чехол телефона. Минхо даже ни на минуту не сомневается, что она окажется в фонтане — так быстро, словно от этого и правда зависит, вернется ли туда Минхо. После этого Джисон лезет в рюкзак, смешно бурчит сам на себя и долго что-то ищет. Наконец, он достает блокнот, безжалостно вырывает листочек, затем снова выдыхает что-то очень похожее на ругательство, и снова ныряет в рюкзак — в этот раз за ручкой. — У тебя там вещи на все случаи жизни? — Да скажешь тоже. Блокнот, ручка, вода, документы, обезболивающие, влажные салфетки, одноразовые платочки, пластыри и… Ну чего ты ржешь, все только самое необходимое! — Даже не сомневаюсь. Джисон быстро пишет что-то на клочке бумаги, сворачивает ее вдвое и засовывает в карман джинсов Минхо. — Там мой номер телефона. Пиши, когда хочешь, я буду рад. Даже, знаешь, без всяких там, — Джисон делает неопределенный жест рукой и опускает взгляд. — Хорошо, Джисони, — Минхо коротко обнимает его в последний раз, целует в щеку и шепчет: — Ich werde dich vermissen. — Надеюсь, это ты мне сейчас не какую-нибудь гадость сказал. — Зря надеешься, — смеется Минхо. — Ну, я пойду. — Пойди. Я тоже пойду. Мне, правда, немножко ближе, — Минхо словно пытается оттянуть неизбежное глупыми шутками. Они отходят друг от друга буквально по шагу и продолжают перебрасываться дурацкими игривыми фразами до тех пор, пока их голоса не теряются в потоке чужих голосов. Минхо провожает взглядом его самолет, а потом почти два часа идет пешком до их с Чанбином съемной квартиры, потому что теперь у него действительно ни цента в кармане — только клочок бумаги с номером Джисона. Он весь вечер смотрит на криво нацарапанные цифры и все же решается написать скупое «надеюсь, ты хорошо добрался». Рано утром его будит ответное сообщение: «Добрался хорошо, но с тобой было бы еще лучше :)». Впервые за много лет мысли о доме вызывают не тянущую грудь тоску, а светлую надежду.