на расстоянии вытянутой руки

Эта разница смехотворна. Все как в глупых подростковых романах. Наверное. Сынмин не читал, но слышал: она — прилежная ученица, умница и красавица, гордость своих родителей и всего учительского состава в придачу, а он — обычный раздолбай. Только нет «ее». Есть «он» — Ким Чонсу, староста их класса, отличник и… бог знает, что еще у него есть в послужном списке. И угораздило же Сынмина влюбиться именно в него — в того, кто лишний раз к нему подойти боится, будто плохие оценки передаются воздушно-капельным путем. Не передаются же, да? Сынмину остается лишь тихо вздыхать на последней парте и думать, почему, почему именно он? Он так часто задает себе этот вопрос, что уже потерял его смысл. Почему Сынмин, почему это все происходит именно с ним? Почему Чонсу, почему именно он, почему не Юна из параллельного класса, которая строит Сынмину глазки в узких школьных коридорах? Чонсу… как будто из совершенно иного сословия, а водиться с Сынмином для него — все равно что марать белые ручонки в кружевных перчатках о липкую грязь. Он… как будто задание со звездочкой из учебника геометрии, а с пространственным мышлением у Сынмина все очень туго. Сынмин может еще тысячу сравнений придумать. Жаль, что учительница литературы его не слышит: может быть, поменяла бы свое мнение о нем и не относилась бы так предвзято, просто потому что под пиджаком у него было худи, а подмышкой — скейт. Ну точно смехотворно. Разве Сынмин со своим худи и скейтом может рассчитывать на внимание Чонсу? Только если оно выражается страхом… Ничего пугающего в этом Сынмин, правда, не видит: в конце концов, у него нет ничего общего с хулиганами, которые любят подраться за школой. Да и Чонсу всем нравится, так что такая участь его точно не постигнет… Может, Чонсу и не боится его вовсе. Может, он просто осторожничает. Или не обращает внимание, словно Сынмин — пыль под его ногами. Да… Сынмин пытается тяжело вздохнуть, опуская голову, но давится, когда по спине прилетает тяжелый удар миниатюрной ладошкой. Ему кажется, что от такого усилия легкие сейчас окажутся прямо на парте перед носом — он закашливается, отчаянно пытается не умереть и поднимает злобный взгляд на потревожившую его душу. Джисок не выглядит сожалеющим или извиняющимся. Напротив, едва скрывает довольную ухмылку и сверкает своими большими глазами. — Все пялишься и пялишься, — говорит он, складывая руки на груди, будто бы обиженно. Сынмину думается, что причины для обиды есть только у него, потому что его только что чуть не лишили жизни. — Слабо ему хоть слово сказать? Все же видят, как ты… Джисок не успевает договорить: его голос слишком громкий и слишком хорошо отражается от стен полупустого кабинета, поэтому Сынмин прижимает руку к его рту, прерывая бурный поток речи. Мало ли чего он еще наговорит? А Чонсу буквально в паре метров, он точно все услышит, пусть и занят сейчас не то домашкой, не то какой-то очень заумной книжкой. — Да, слабо, — признает Сынмин, тяжело вздыхая. Джисок облизывает его ладонь, и Сынмин недовольно морщится, тут же выпуская чужой рот из своеобразного плена и брезгливо вытирая мокрую руку о ткань джисоковой рубашки. А тот лишь заливисто смеется в ответ на его действия. Джисок становится серьезным как по щелчку пальцев — словно не он секунду назад обслюнявил Сынмину руку, как глупая собака. Его глаза перестают скрываться за веками, теперь они смотрят прямо и тяжело. Улыбка пропадает с его лица, не оставляя после себя ни единого следа. — Позови его на свидание, — предлагает он тихо — видимо, чтобы не остаться снова с зажатым ртом. Джисок говорит всерьез и еле слышно, но Сынмин все равно округляет глаза и в опаске осматривается по сторонам, проверяя, не услышал ли кто таких наглых слов его друга. — Ты совсем? — кричит он сдавленным шепотом. — Как я это сделаю, по-твоему? А если он… — Трусишка, — с издевкой тянет Джисок. — Маленький трусишка навсегда останется один, потому что боится сделать первый шаг. Если бы взглядом можно было убить, то Джисок бы сейчас непременно мучился в агонии, делая свой последний вдох. — Ты!.. — вскрикивает Сынмин, вскакивая и вытягивая руки — то ли чтобы в действительности придушить самодовольного Джисока, то ли чтобы снова заткнуть ему рот и предотвратить весь последующий стыд, вырывающийся из него. От злой участи Джисока спасает только один неосторожно брошенный взгляд. Неосторожно брошенный прямо с первой парты. Неосторожно брошенный прямо Ким Чонсу. Неосторожно брошенный прямо Сынмину. Неосторожно брошенный всего на секунду, но этого хватает, чтобы Сынмин отлетел от Джисока, как кошка от огурца, и с позором уткнулся в собственные ладони. И что он наделал? Опять выставил себя больным придурком перед объектом своего воздыхания. Черт бы побрал Джисока и его тупые предложения! Звонок отдается болью в ушах и подытоживает эту глупую сцену. Сынмин не может вникнуть в суть заданий на белых листочках, которые принесла хмурая учительница, и расставляет все ответы наугад, надеясь чистой удачей выбить себе хотя бы шестьдесят баллов. Возможно, у причины его плохих оценок на самом деле есть имя. Мягко перекатывающееся во рту, но так и не срывающееся с языка. Нет, это бред, конечно. Как тогда объяснить его успеваемость в средней школе, если там он еще знать не знал ни о каком Ким Чонсу? Сынмин размышляет. Но не об английской грамматике, как того требует тест, а о словах Джисока, как будто они и правда имеют смысл, как будто Джисок не дурень, предложения которого всегда оказываются не очень удачными, как будто у Сынмина действительно есть шанс, если он только осмелится и сделает этот шаг. У Сынмина… есть шанс? Джисок — дурак. Отважный и умный дурак, который дружит с ним, наверное, еще с пеленок. Достаточно отважный, чтобы признаться Хэвон из совета старшеклассников в своих чувствах, так что он имел полное право издеваться над Сынмином и его неспособностью говорить словами рядом с Чонсу. Сынмин завидует легкомыслию друга: он наверняка не думал о том, что опозорится, о том, что Хэвон даст ему звонкую пощечину на глазах у всей школы — чего, конечно же, не произошло, потому что Хэвон не такая, а Сынмин любит выкручивать драму на максимум в сценариях в своей голове. А Чонсу?.. Он такой или нет? Справедливо ли будет выкручена драма в сценарии, в котором после неловкого приглашения щека Сынмина горит и на ней краснеет отпечаток чужой ладони? Чонсу может так сделать? Тот Чонсу, которого знает Сынмин, наверное, так бы не поступил. Потому что тот Чонсу, которого знает Сынмин, после уроков идет в магазин не за банкой энергетика, а за пакетиком кошачьего корма и заботится об ушастых беспризорниках, живущих на заднем дворе школы. Потому что тот Чонсу, которого знает Сынмин, очень чуткий, добрый и ни за что не причинит вреда даже кому-то вроде Сынмина. Сынмин думает, что Чонсу его не обидит, даже если ему будет мерзко от такого внимания, даже если он посчитает эти чувства отвратительными. Сынмин думает, что Чонсу его не обидит, но семя сомнения в голове все равно находится в идеальных условиях для прорастания. А если все-таки ударит и обсмеет? Это же не то же самое, что у Джисока: Хэвон, наверное, была готова к такому вниманию, для нее это привычно, а для Чонсу это может… оказаться не очень приятным сюрпризом. И разве в таком случае Сынмин должен его преподносить? У Сынмина нет ничего, чтобы хоть чуточку понравиться Чонсу: ни выглаженной идеально-белой рубашки, ни стопки учебников на парте, ни трехсот формул по физике в голове. Какой прок тогда пытаться? Так, стоп, нет. Он же только что был уверен в том, что у него есть шанс. Куда подевалась эта уверенность? Галочки во всех вопросах проставлены. Сынмин в последний раз осматривает работу, вздыхая, уже не надеясь на лучшее, и отдает сцепленные ржавой скрепкой листы в ручки Черён, сидящей спереди. И пока листы продолжают шелестеть, добираясь до учительницы, Сынмин бросает еще один взгляд на Чонсу — контрольный и решающий его нелегкий вопрос. Сынмин привык смотреть в серебристый затылок с такой огромной кучей мыслей в голове, что они начинали смешиваться в что-то, полностью лишенное смысла. Сынмин привык видеть лишь одну пухлую щечку и кончик носа, выглядывающий из-за нее, когда Чонсу чуть поворачивал голову в сторону учительского стола, внимательно глотая каждое слово преподавателя. Сынмин не привык смотреть ему в лицо, когда Чонсу стоял у доски и рассказывал очередной доклад или передавал слова классного руководителя, вместо этого разглядывая руки, которые выдавали все волнение. Сынмин не привык, что Чонсу обращает на него хоть какое-то внимание, поэтому, когда вместо чуть завивающихся прядей он сталкивается с чужим взглядом, Сынмин пугается и сразу же в смущении опускает глаза. Стол такой красивый, фактура у него неровная, а еще ручкой кто-то нашкрябал мяукающего котенка! И вовсе не горят у Сынмина уши! Боже, зачем вообще Чонсу на него посмотрел? У него что-то на лице? Сынмин подрагивающей рукой ощупывает горячие щеки: да вроде ничего нет. Джисок же не мог незаметно прицепить ему дурацкую наклейку на лоб? Под пальцами ощущается только кожа — никакой неровной от слоя блесток поверхности. С его лицом все в порядке. Сынмин вздыхает, кусает губы и хочет, чтобы механизм самоуничтожения наконец запустился из-за этого неожиданного перегрева. И палящее солнце за окном, к сожалению, не имеет к этому никакого отношения. И какой ответ дает ему этот контрольный взгляд? Сынмин шуршит тетрадными листами, гремит одной-единственной ручкой в пенале и вжикает кусачей молнией на рюкзаке. Какой ответ? Стоит ему пытаться или нет? Сынмин закидывает нелегкий груз из бесполезных учебников себе на плечи, шаркает убитыми кедами по полу и не смеет мозолить взглядом спину Чонсу. Джисок с задержкой выбегает из класса, его рука приземляется на плечо Сынмина с таким грохотом, будто обветшавшая крыша их школы все-таки обрушилась им прямо на голову. Он наверняка идет на носочках, словно неумелая балерина, создавая смехотворную картину, над которой мог бы посмеяться Сынмин, но в его сердце поселилась картина куда более смехотворная, чем оторванные от земли пятки в маленьких грязных кроссовках. Под школьными туфлями на небольших каблуках трещат зеленые осколки. Чонсу топчет разбитое стекло, в конце концов. Не его сердце, правильно? Сердце Сынмина прочнее, чем бутылки, оно должно выдержать, оно не должно превратиться в соленую крошку. Сынмин должен выдержать. И вообще, с чего он взял, что Чонсу может превратить его сердце в жалкие осколки и пройтись по ним своими каблучками? С чего он взял, что у них не может быть все так же легко и просто, как у Джисока и Хэвон? — Ты снова пялишься, — слова Джисока обжигают ухо изнутри. Пялится? Сынмин так и не поднял взгляд выше волнистого края белых носков. Можно ли пялиться на кого-то, смотря тому в пятки? — Сделай уже хоть что-нибудь, трусишка. Джисок звонко смеется, кажется, на всю улицу и треплет копну русых волос, пока Сынмин недовольно кривится, пытаясь уйти от назойливой руки. Джисок избавляет его от страданий сам — бежит вперед, будто играя в детскую игру, только вот Сынмин не спешит его догонять. Ребячества в нем намного меньше, чем в Джисоке, а все силы были высосаны уроком физкультуры пару часов назад. Сынмин наконец поднимает глаза с неровной дороги, усыпанной горячим песком и маленькими зелеными кристалликами, и смотрит в спину убегающему другу. За сеточным ограждением он замечает заждавшуюся Хэвон и не видит смысла в том, чтобы прерывать долгожданный момент единения пинком под зад ее парню. Хотя отчего-то уверен, что она бы поддержала эту затею. Джисок несется сломя голову, будто действительно за спиной у него распахнулись крылья любви. Рюкзак с нашивками разных рок-групп удаляется так стремительно, что обгоняет простой, ничем не примечательный черный портфель за считанные секунды. Чонсу идет медленно, тихо напевая себе что-то под нос, пока под его ногами продолжают хрустеть бедные стекляшки. Рыжий кот выбегает из своего укрытия где-то в подвале школы, ластится, что-то мяукает и бредет нога в ногу с Чонсу. Даже пугливые животные его любят, разве у Сынмина был другой вариант? Только вот бездомных котов Чонсу подкармливает и чешет за ушками, а с Сынмином ни разу не разговаривал, хотя прошел уже месяц с начала учебного года. Чонсу не сделал ничего для того, чтобы Сынмин влюбился в него, а Сынмин все равно влюбился. До замирающего сердца, до холодеющих пальцев, до невозможности просто ускорить шаг и оказаться к Чонсу бок о бок. Сынмин много думает, много боится и держится от Чонсу на расстоянии вытянутой руки. Чтобы не спугнуть дворового кота, который трется о голые голени, конечно же. Скейт так и остается подмышкой, абсолютно бесполезный до тех пор, пока Чонсу не зайдет в ближайший круглосуточный магазин, не купит там два пакетика корма, не улыбнется кассирше и не пожелает ей хорошего дня, пока не выйдет обратно к сходящему с ума рыжику и не накормит его, присаживаясь на корточки и легко поглаживая кота по спинке. Сынмин каждый день — кроме выходных — наблюдает за этой картиной, неловко прокручивая в руках либо банку какой-нибудь сладкой дряни, либо шуршащую пачку снэков, после закидывая ее в рюкзак и ставя доску на землю. Он уезжает, когда чувствует, что желание погладить Чонсу по растрепанной макушке, как милого котенка, переполняет грудь настолько, что готово вылиться в настоящие действия. Интересно, а когда похолодает и выпадет снег, Чонсу так же будет кормить котов после уроков? Интересно, а после того, как мягкое пузико набито, в какую сторону направляется Чонсу? Он идет в ту же сторону, что и Сынмин? Или в противоположную? Может быть, он садится на автобус? Интересно, а дома Чонсу тоже выглядит как самый прилежный мальчик, которого знает Сынмин? Или… Сынмин вздыхает и качает головой. Его любопытство стоит ровным счетом ничего. Все равно что фантазировать, каким на вкус может оказаться очередной напиток в цветастой жестяной банке, в итоге так и не попробовав его. Сынмин не узнает правды, пока не сделает хотя бы маленький глоток. Сынмин не узнает правды, пока не сделает хотя бы маленький шажок. Джисок прав, да? Стоит попытаться.

***

Сынмину страшно неловко, но Джисок колотит его по плечу будто бы ободряюще, пока они стремительно приближаются к обшарпанной двери кабинета физики. Галдеж слышно даже в коридоре, а значит, внутри уже собралась большая часть класса. Сынмин бы предпочел, чтобы там был только Чонсу, чтобы они могли поговорить наедине, чтобы Сынмин позорился исключительно перед ним и портретами известных ученых на стенах, но никак не перед всем классом. И он сдается, как только Джисок отворяет дряхлую дверь и взору предстает заполненный кабинет. Сынмин змеей скользит в конец класса. Никто не обращает на него внимания — только Джисок хмурится, потому что ты же обещал, Сынмо, какого черта? Его замешательство длится недолго, и он тоже скачет к последней парте как ужаленный. Недовольно пихает Сынмина плечом и осуждающе смотрит на него, пока тот достает учебник, тетрадь и почти пустой пенал, раскладывает принадлежности на парте, аккуратно поправляя с такой скрупулезностью, что начинает подташнивать. Сынмин плохо изображает непринужденность. — Бро, — со вздохом начинает Джисок. — Вперед. Твой парень заждался. В общем шуме, за обсуждением контрольной, написанной на прошлой неделе, его голос практически не слышно, но Сынмин все равно боится, что эти неосторожные слова долетят прямиком до первой парты. Твой парень. Разве у Джисока есть право называть Чонсу таким образом? Сынмин хочет отвесить ему подзатыльник, но тогда Джисок прицепится к этому прозвищу, как липкая жвачка под парту, и отныне Сынмин больше не услышит имя Чонсу из его рта. Мой парень. Сынмин хмурится и качает головой: звучит ужасно. Лучше просто «Чонсу». Чонсу. Как целое число. Не как задачка со звездочкой из треклятого учебника геометрии. Уже не так страшно. Считать Сынмин умеет, несмотря на то что учителям он непременно кажется и на это не способным, просто потому что игнорирует школьный регламент. Но в случае чего он может стащить у Джисока калькулятор, обклеенный блестящими наклейками с лягушками. Да. Он может. Сынмин прекращает свое бесполезное занятие и отрывает взгляд от изрисованной парты. Островки солнца плывут по кабинету из-за качающихся на ветру жалюзи. Чонсу сидит, отвернувшись от окна и подставив ярким лучам свою спину, задумчиво смотрит в книгу, чуть прищурившись, и дует губы. Рядом умирает Хёнджун, распластавшись на столешнице — не в прямом смысле, конечно: просто Сынмин искренне не понимает, зачем он продолжает носить теплые кофты в такую погоду. Хёнджун умирает от жары, а Сынмин вдруг ощущает неприятный холодок, щипающий за пальцы. Отставить, отставить, отставить. Не задачка со звездочкой. Целое число. Сынмин поднимается на ноги под заметное ликование Джисока и решительно идет вперед, пока эта решительность не утекла сквозь промерзшие пальцы. Он останавливается у первой парты, залитой солнечным светом, но его будто совсем не замечают — разве что Хёнджун на секунду задерживает на нем измученный взгляд. Чонсу сосредоточен, окружающий шум, кажется, ему совсем не мешает, а пожелтевшая страничка аккуратно переворачивается под его пальцами. — Эй, — пытается привлечь его внимание Сынмин. И тут же хочет ударить себя в лицо за то, как грубо это звучит. Он прикусывает нижнюю губу и старается дышать, пока что-то в груди отчаянно пытается сломать ему ребра. Чонсу поднимает голову и удивленно смотрит на него. Его освещенные глаза выглядят как сладкий кофейный сироп. Солнце застревает в его ресницах и треплет щеки. Если Сынмин только вытянет руку, то сможет присоединиться к нему, сможет погладить — наверняка — мягкую кожу, взять лицо в свои ладони, коснуться подушечками больших пальцев пухлых губ и… Сынмин больше не может держать зрительный контакт, стыдливо опуская взгляд к нашивке с гербом школы на форменном пиджаке. Чуть выше — имя на тонкой полоске ткани, становящееся ему приговором. «Ким Чонсу». Рука Чонсу отрывается от книги и чуть ослабляет красный галстук. Сынмин с трудом сглатывает, понимая, что последние крошки уверенности сейчас упадут прямо на исполосованный грязной обувью пол. — Ты что-то хотел? — спрашивает Чонсу, когда молчание затягивается. Сынмин набирает воздух глубоко в легкие и осторожно кивает. Минутная твердость пропадает, оставляя после себя только страх, и Сынмин уверен, что если начнет говорить, то будет звучать как расстроенное пианино в классе музыки — просто ужасно, отвратительно, и Чонсу захочет заткнуть себе уши, лишь бы не слышать этого. Поэтому он молчит. Вместо этого он поднимает холодную ладонь, загибая большой палец. «Са». Сынмин указывает на свое ухо, чувствуя, точно оно сейчас горит из-за какой-то химии в составе дешевой краски. «Гви». Он позволяет себе юрким движением подхватить небольшую пластмассовую линейку прямо из пенала Чонсу. Сынмин держит ее перед собой аккуратно, самыми кончиками пальцев. «Джа». «Сагвиджа». Фраза такая короткая, что быстрее было бы просто сказать ее, а не устраивать этот цирк, но у Сынмина бы обязательно дрогнул голос и пришлось бы повторять, с каждым разом становясь все тише из-за накатывающего смущения. Сынмин опускает линейку обратно на ее законное место и наконец смотрит Чонсу в глаза, чтобы увидеть его реакцию, считать, что он чувствует по поводу этого приглашения. Сынмину кажется, что он готов ко всему — к заинтересованности, к отвращению, к презрению, к злости… Но оказывается, что он совсем не готов к непониманию. — Тебе нужна линейка? — спрашивает Чонсу, вскинув брови. Сынмин приоткрывает рот и мотает головой, так и не осмелившись заговорить. Вместо него говорит скрипучая дверь и цоканье каблуков. Учительница заходит в кабинет, здороваясь с учениками, а Сынмин убегает обратно за последнюю парту, оставляя Чонсу глупо пучить глаза. Женщина говорит записывать тему урока и скрипит мелом по зеленой доске. Джисок тормошит плечо с тысячей вопросов о том, как все прошло. Как будто он не видел! Сынмин не отвечает на вопросы Джисока, но и не открывает тетрадь. Ему хочется только провалиться под землю, желательно, чтобы о нем больше никто и никогда не вспоминал. Какой позор. Он же выразился ясно, пусть и не сказал ни слова. Чонсу должен был понять! Чонсу должен был знать, что он имел в виду! Может, Чонсу играл это удивление, только затем чтобы не сделать Сынмину больно, чтобы не отказывать ему в открытую? Это в его духе… Сынмину стыдно смотреть на Чонсу после того, что было, но он не может сосредоточиться ни на задачах, которые — он уверен — не понадобятся ему за пределами этого кабинета, ни на учительнице, сухо излагающей материал. Ни на чем, кроме глаз Чонсу, полных искреннего недоумения и въевшихся в память на ближайшее время. Ближайшие пару месяцев, наверное. Теперь они будут везде ему мерещиться, сниться в кошмарах и преследовать, куда бы он ни пошел. Сынмину стыдно, но он не может отвести взгляд от чужого затылка. Он видит, как Хёнджун чуть склоняется и шепчет Чонсу что-то на ухо. Вероятно, болтает о том, какой Сынмин придурок. Чонсу кивает — и правда придурок, ты прав. Сынмин готов сгрызть себя самолично, но в итоге грызет лишь кончик бедной шариковой ручки. Как глупо. Еще и при всем классе! Идеи Джисока всегда дурацкие. Не стоило его слушать. Не стоило этого делать. Хёнджун выходит к доске и оставляет Чонсу одного за искрящейся партой. Сейчас Чонсу уткнется в свою тетрадь, будет подпирать голову рукой и аккуратным подчерком выводить решение на клетчатом листочке. Он делает так всегда, в этом секрет его успеваемости, он никогда не отвлекается и чудесным образом держит все свое внимание на ужасно неинтересных вещах в течение занятия. Но вместо этого Чонсу оборачивается через плечо и смотрит прямиком за последнюю парту. Их взгляды сталкиваются всего на мгновение, а после он все же принимается старательно решать задачу, условие которой Хёнджун писал мелом на доске. Сынмин не успевает понять, что теперь плещется в глазах Чонсу. Непонимания больше нет. Отвращение, презрение? Нет, этого Сынмин тоже не разглядел. Что тогда? Кажется, что пластик под зубами трещит. Сынмин только что убил свою единственную ручку. Невыносимо. Он бы так и продолжал пялиться в спину Чонсу, но становится слишком невыносимо. Кажется, будто у Чонсу появились глаза на затылке и он видит все эти взгляды. Вернее, один долгий взгляд. Сынмин с тяжелым вздохом утыкается лицом в парту, игнорируя тычки под ребра от Джисока и нахмуренные брови учительницы физики. Слиться бы с этим столом воедино и никогда больше не позориться. Звонок бьет по ушам, Джисок — по спине. Сынмин хнычет в ответ и пытается вслепую отпихнуть его от себя. — Эй. Сынмин поднимает голову на голос, Джисоку явно не принадлежащий, округляет глаза и удивленно моргает. Он спит, что ли? Спереди, развернувшись к нему лицом, сидит вовсе не Черён. На переменах в классе ее обычно не было — место пустовало. И сейчас его занимает Чонсу, выглядящий точно ангел, когда в его волосах путается теплый свет. Сынмин забывает о том, что ему все еще до смерти стыдно, и о том, что он не имеет привычки смотреть в глаза людям, которые ему нравятся. Одному конкретному человеку, если быть точным. Чонсу показывает четыре пальца — точно так же, как Сынмин сорок минут назад. Указывает на свое ухо — точно так же, как Сынмин сорок минут назад. Тянется к пеналу, но линейки, необходимой для того, чтобы закончить слово, он там не находит. Чонсу на секунду выглядит растерянным, но его намерение Сынмину предельно ясно. Чонсу отрывает взгляд от пустого пенала, возвращает полуулыбку на лицо и склоняет голову вбок, чуть приподнимая бровь, будто бы спрашивая. «Сагвиджа?» Сынмин чувствует, как щеки вспыхивают, и глупо кивает несколько раз, опуская глаза. — Ребят, вы так и будете жестами общаться? Вам природа зачем язык подарила? Джисок подхихикивает, как противная гиена, и Сынмин борется с желанием прописать ему подзатыльник прямо на глазах Чонсу. — Заткнись, — тихо шипит он, уже сжимая руки. — Но вообще он прав, — заключает Чонсу, кладя щеку на ладонь. — Я не очень в этом хорош. Хёнджуну пришлось объяснять мне, что это значит. Джисок сдавленно смеется в кулак. Сынмин бросает на него предупреждающий взгляд, вынуждая тихо извиниться и сбежать куда подальше. Сынмин сцепляет руки в замок, неотрывно смотрит только на них и нервно прикусывает губу. — Я согласен, — улыбка слышится в голосе Чонсу. — Как насчет вечера субботы? В четыре? Сынмин глупо моргает несколько раз и переглядывается с нарисованным на парте человечком, пытаясь понять, правда ли они сейчас это слышали или ему почудилось. Чернильная пустота во взгляде ответа не дает, но его предоставляет Чонсу, который коротко и вопросительно мычит. Не почудилось. Сынмин опасливо кивает, будто своим движением может спугнуть Чонсу, как маленького зверька. Как дворового кота. — Встретимся у школы? — Хорошо, — тихо отвечает Сынмин, улыбаясь краешком губ. Поднять взгляд он осмеливается только тогда, когда слышит скрип стула, а Чонсу шагает вперед, сложив руки за спиной.

***

Сынмин качает ногой, в который раз пытаясь обновить ленты соцсетей, но ничего нового на экране телефона не появляется. Каждые пару минут, как по расписанию, он поднимает голову и оглядывается по сторонам, уделяя особое внимание дверям в сетчатом заборе и вглядываясь в тень, отбрасываемую деревьями за ним. До четырех остается еще семнадцать позорных минут. И дернула же его тревожность выйти из дома почти за час до назначенного времени! Будто он жил не в пятнадцати минутах ходьбы от школы! А теперь приходится только покорно ждать, не зная, чем еще можно себя занять. Время идет. Медленно, но идет. Минуты на экране увеличиваются, Сынмин начинает чаще смотреть по сторонам. Становится только беспокойнее: запястья сковывает льдом, а из груди отчаянно пытается выбраться котенок с острыми когтями. Может, Чонсу вообще пошутил? Решил поиздеваться? Нет, он же… не мог, правильно? Четырнадцать минут. По сторонам пусто, в телефоне — тоже. Сынмин смотрит на свои ноги то ли от отчаяния, то ли от скуки. И все-таки кеды сюда не подходят совсем. Он не знает, зачем так вырядился сегодня: пытается произвести впечатление на Чонсу или это просто для своего личного спокойствия, чтобы не выглядеть неприглядно рядом с ним? Серо-бежевые классические брюки Сынмин стащил у брата. Сам такие почему-то никогда не носил, хотя легкая ткань приятно ощущается на коже, особенно когда под нее задувает ветер. В черных джинсах наверняка было бы жарко, а сейчас так хорошо… Рубашку взять он не решился, потому что все они были приталенными, жесткими, совершенно не рассчитанными на погоду за окном, а еще узкими в плечах. Вместо этого он надел одну из своих широких футболок, — белую, потому что так официальнее, — а сверху-таки натянул школьную жилетку, которую в последний раз доставал из шкафа в прошлом учебном году. Туфель, ботинок или чего-то такого у него тоже не было, поэтому оставалось только влезть в любимые черные конверсы. Они смотрелись хорошо (пусть и убито), но с классической обувью все было бы совершенно иначе. С чем-то вроде школьных туфель Чонсу образ бы смотрелся лучше, строже и… дороже?.. Десять минут. Сынмин вздыхает, понимая, что бежать домой и рыться в темной комнате в поисках старой обуви брата, уже поздно. Не факт, что он вообще найдет ее, что она на него налезет, кроме того, он обязательно опоздает и оставит плохое впечатление о себе, несмотря на более подходящую к образу деталь. Да и вообще, разве Чонсу будет пристально изучать его кеды? Чонсу не стесняется смотреть ему в лицо. Это Сынмин уже выучил все складки и потертости на чужих туфлях. Девять минут. Сынмин поднимает взгляд. Смотрит налево — только деревья, тихо переговаривающиеся между собой. Направо — фигура и увязавшийся за ней кот. Сынмин сглатывает и отводит глаза. Чонсу не обманул, не пошутил, не стал издеваться. Чонсу действительно пришел. Сынмин не может заставить себя снова посмотреть направо. Потому что следить за тем, как Чонсу к нему приближается, — это странно, да? Сынмин утыкается в свой телефон, хотя соцсети в очередной раз не приносят ему ничего нового. Восемь минут. — Привет. Первое, за что цепляется взгляд Сынмина, — разодранные на коленках джинсы. Кожа под ними смуглая и чуть красноватая, белые нитки торчат в разные стороны. Выше — джинсовая рубашка, чуть более светлая, чем штаны. И еще выше, наконец, губы, растянутые в солнечной улыбке. — При… вет. Сынмин, должно быть, выглядит глупо и смешно, когда удивленно смотрит на этот новый для него образ, потому что Чонсу лишь заливисто смеется ему в ответ. Если бы смеялся Джисок, Сынмину бы на автомате захотелось треснуть его по спине, но смех Чонсу словно сладкая песня, словно благословление, и Сынмин не может на это обижаться. — Хорошо выглядишь, — перестав смеяться, мягко говорит Чонсу. — Ты… тоже. — О, правда? — снова хихикает Чонсу. — А учительница в музыкалке только посмеялась. — Зря она… Чонсу ярко улыбается, и Сынмин просто не может поверить, что он делает сейчас это только для него одного. — Куда пойдем? — Я не знаю… Мы можем просто пройтись вокруг? Чонсу решительно кивает, и Сынмин поднимается с насиженного места. Только вставая на ноги, он замечает, что кот все еще вьется около Чонсу, трется о джинсу, оставляя на ней рыжую шерсть, и еле слышно мурлычет. — Зайдем в магазин? — спрашивает Чонсу. — Он хочет кушать. — И взглядом указывает себе под ноги. Сынмин соглашается. Рыжик почему-то не пытается сбежать и ускользнуть обратно в подвал, как это обычно бывало по утрам. Он спускается по лестнице вместе с ними, и держаться на расстоянии вытянутой руки теперь абсолютно бессмысленно: кот не испугается (хоть это и было лишь слабой отговоркой), а Чонсу сам согласился на то, чтобы Сынмин составил ему компанию. Теперь Сынмину, наоборот, хочется максимально сократить расстояние, хочется взять ладонь Чонсу в свою и идти так — держась за руки. И, возможно, он немного завидует бесстыдному и наглому коту, который может себе позволить быть так близко к Чонсу. Сынмину хочется, но он не решается, потому что от одной только мысли у него начинают краснеть уши. Лестница остается позади. — Так, — начинает Чонсу задумчиво. — Ты позвал меня просто так или?.. — Или, — отвечает Сынмин и, пока не передумал, добавляет: — Ты мне нравишься. — Ладно. Значит, можно так? Чонсу хватает его руку в свою и крепко переплетает их пальцы, после чуть качает сцепленными ладонями и вопросительно смотрит на Сынмина. Рука Чонсу теплая, мягкая, чуть шершавая, но все равно приятная. Сынмину остается только смущенно кивнуть и тоже прижаться подушечками пальцев к костяшкам. Оказывается, что немного подрагивающие перед наполненным классом руки Чонсу на самом деле куда увереннее, когда рядом остается только один человек. Оказывается, что голос Чонсу намного приятнее слышать, когда он не заглушен чужими перешептываниями. Оказывается, что идти с ним рядом и держать его за руку намного лучше, чем осторожно плестись позади и внимательно смотреть на его пятки. И все-таки идеи Джисока иногда работают. В магазине руки приходится расцепить. Чонсу задумчиво осматривает полку и выбирает корм долго, будто рыжий кот, оставшийся дожидаться их на улице, должен придерживаться какого-то особого рациона питания. Вчера — индейка с овощами, сегодня — кролик, а завтра — тунец. Хотя, может быть, кошкам и вправду полезно разнообразие. Сынмин не знает, поэтому и не возникает. Да и Чонсу выглядит слишком мило, когда в раздумьях дует губы и прислоняет руку к подбородку. Сынмин не смеет его торопить. Сынмин смотрит только на него, и внезапно холодильник с разноцветными банками и бутылками внутри перестает быть чем-то вроде произведения искусства. Внезапно Сынмина не мучают голод и жажда, которые возникали каждый раз, когда он заходил в этот магазинчик после школы. Внезапно Сынмин не хочет потратить карманные деньги на что-то, что с большой вероятностью убьет его желудок. Внезапно он быстро впихивает помятые купюры кассирше, прежде чем Чонсу успеет хоть что-то сообразить. Чонсу забавно округляет рот, когда все-таки осознает произошедшее. Потом он пытается отдать свои деньги Сынмину, потому что он не должен был, но тот лишь упрямится и отнекивается. Сынмин слишком близок к тому, чтобы все же забрать горстку звенящих монет, когда Чонсу вдруг кладет руку ему на плечо и серьезно заглядывает в глаза. Спасает только кот, который, видимо, учуял запах еды даже сквозь плотную упаковку и начал жалобно мяукать у них под ногами. Чонсу отвлекается на него и, к счастью или к сожалению, больше не вспоминает о деньгах. Сынмин чувствует бесконечную теплоту прямо в груди. И яркое солнце — снова — в этом не виновато. Виноват лишь Чонсу, хотя он и сам был похож на маленькое солнце. Может быть, именно поэтому небо все никак не хочет темнеть, несмотря на то что на улице уже вечер. Прошло много времени — кажется, часа два или три. Но Сынмину все равно недостаточно. Его любопытство должно быть удовлетворено сполна: Чонсу рассказывает про уроки фортепиано, про то, что рваные джинсы ему вообще-то нравятся, просто он не может носить их в школу, показывает, куда направляется, после того как покормит бездомного кота. Любопытство Сынмина должно быть удовлетворено сполна, но ему все равно интересно, что еще он может узнать о Чонсу. Стоять у подъезда друг напротив друга ужасно неловко, но и прощаться не хочется. Хочется остаться с Чонсу. Хочется, чтобы Чонсу остался с ним. Может, он бы пригласил его к себе… Чонсу улыбается и не спешит скользнуть внутрь дома. Возможно, ему тоже не хочется прощаться. Сынмин позволяет себе эту шальную мысль. Лицо Чонсу становится ближе, его теплое дыхание играет на щеках. Сынмин уверен, что готов сгореть, когда губы Чонсу секундно и неосторожно клюют его в уголок смущенной улыбки, а после виновник бросает быстрое «До встречи» и исчезает за дверью. Сынмин задерживает дыхание. Да. Держаться на расстоянии вытянутой руки теперь точно не имеет никакого смысла.