04:50

«Припини сльози і дай мені руку, Будем слухати в темряві звуки».

Они таскаются по Франковску как дворовые собаки. У них есть дом, но возвращаться туда не хочется. Свет отключён и не появится до ночи, ледяная вода из-под крана режет руки, вещи никогда не будут разложены по местам. Подушки в ванной на полу вместе с одеялами могут ждать бесконечно, возвращаться к ним не обязательно. Дышать холодом лучше снаружи, чем внутри. Целуются в глухом заросшем парке на краю города — делают вид, что не слышали о комендантском часе. Кир курит, в темноте виден только тлеющий красный огонёк, он думает о том, что счастливыми могут быть только ебланы и обнимает его одной рукой. — Чё дальше? — А дальше… Дальше мы купим лапшу, зальём её кипятком и, как обычно, не будем спать. Серёжа поднимает уголок губ. В прострации столько времени обычно, но сейчас они оба дёрганные, измученные, и оба пытаются не вынести наверх то, что порядком страшно. Суетятся, ходят по пустым улицам весь день, пока не начинают болеть ноги, молчат. Люди смотрят на них, как на идиотов, впрочем, никого это не волнует. Ебанёт, так ебанёт. Сидеть на месте всё равно не получается. Он, конечно, с ролью равнодушного человека справляется хуже Кира. Двое суток назад планировал заехать к маме в пятницу, купить ей какой-нибудь вазон с очередным непонятным цветком, отвезти денег, потому что слишком неловко уже скидывать их на карту — не виделись больше месяца. Вот сейчас пятница, каменная скамейка в парке твёрдая, как её упёртость «уезжайте, у меня дом тут и Гашик, на кого собачку бедную оставлять», а снег в ладонях не заканчивается. Тает, просачивается водой сквозь пальцы, а потом он снова набирает пригоршню. В теории, можно было бы напиться, но все магазины давно закрыты, а всё крепкое такого гадкого вкуса. Сережа поднимает глаза на сидящего рядом парня: — У них людей больше в три раза. Что думаешь? — Будет в три раза больше трупов. Из горла рвётся истеричный смешок. Фиолетовые полосы неба с чёрными провалами виднеются сквозь кроны деревьев — светает. Они возвращаются в квартиру через вокзальный мост, держатся за руки между облупленных вагонов товарняков, зачем-то прячут головы в капюшонах и много, безсмысленно разговаривают. Чтобы небо не свалилось на землю. Говорят о кофе, о том, почему в пиццериях дают соль в пакетиках коричневого цвета и каким рекордным количеством вариантов можно завязать шнурки на кроссовках. Всё действительно важное друг о друге они уже давно знают, но этот абсурд потом вспомнится в самый неожиданный момент и застопорит мысли. Как он и должен. Перед многоэтажкой заходят в только-только открывшийся супермаркет. Людей ещё почти нет, лихорадочный наплыв толпы с горами покупок прошёл вчера, и Кир, наплевав на камеры, снова целует его возле опустевшего стенда с зажигалками. Кассирша едва сдерживает удивление — у них только минеральная вода с лимоном, сигареты и две пачки лапши быстрого приготовления, едва не самые последние на полке. На лестничной клетке один из них считает ступеньки и думает о том, что при попадании в панельку все этажи сразу обрушатся вниз, другой — о том, что Оболонь, как район, оказался не таким уж и плохим местом, надо бы наведаться как-то. Запаривают Роллтон в чашках, потому что кому нахер нужны миски в доме, бросаются нитками лапши друг в друга и на душе у Серёжи становится легче. Ко всему можно привыкнуть. Потом пройдёт время, и уже во Львове Кир будет ждать его в парке Шевченка на тёплой траве под солнцем после ночной смены в баре. Они уберут форменный бардак в квартире, полностью вернут себе ехидные шутки и всё, на что их будет хватать — тихое раздражённое: «твари неуёмные» из-под одеяла, когда посреди ночи станет слышно воздушку. Когда-нибудь, это закончится.