Очередная иллюзия

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Прямой угол; разворот на носках. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Прямой угол. Разворот на носках. И сначала. Девять, девяносто градусов, поворот. Семь, девяносто градусов, поворот. Девять, девяносто… - Мы ничем не отличаемся от людей! Мы рождаемся, живем и умираем, как они. - Да, плюс-минус пять тысяч лет. Среди людей существует высказывание: «Мы не бессмертны, потому что вечность сводит с ума». Пять тысяч лет – вполне ограниченный срок. Но пять тысяч лет, проведенных взаперти – маленькая вечность. Вечность, которую он, Локи, вынужден провести в комнате девять на семь шагов и с прямыми углами. В такой обстановке легко сойти с ума. Вот только… Все уже считают его безумным, так? Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь… Локи – отросшие и спутанные темные волосы, сухие и взбитые на кончиках, трещины в уголках губ и угрожающие тени под глазами – сидит на полу, упираясь лопатками и затылком в стену, и смотрит на себя – расправленные плечи, поднятый подбородок, стеклянный и безразличный блеск в глазах, - меряющего шагами маленькую комнатку, место своего вечного заточения. Темницу с белыми стенами и такими же потолками и полом, от которых рябит в глазах, которые некуда пристроить: за стеклянной стеной видны лишь другие заключенные – жалкие рабы, отребье, с которыми его, Локи, сравняли в мгновение ока. Смотреть на это было тошно. Локи и не смотрит – смотрит его проекция: все еще гордая и способная на сардонические прищуры и колкие словечки. Проекция, вольно вышагивающая по темнице. О, как Локи хочется – отчаянно, до горечи у корня языка, – чтобы его поместили в настоящую темницу – с сырыми стенами, разросшимися узорами и виноградными лозами плесени, с потолка которой капала бы мутная водица, собираясь неглубоким озером в углу. Чтобы запястья и лодыжки заковали в цепи, чтобы затянули на глазах повязку. Чтобы погрузили в ту темноту, из которой он вышел, в которой родился и должен был жить. Но больше этого Локи хочется, чтобы у него отобрали магию. И пока он может создавать проекции – вещественные и материальные, сохраняющие нить реальности, – он может так же воскрешать воспоминания, строить сложные, разыгранные по сценариям иллюзии. Он может обманывать мимо проходящих стражей и заключенных. Но может так же обманываться сам, принимая участие в этих иллюзиях. - ОН НЕ МОЙ ОТЕЦ! - Тогда я – не твоя мать. - Да, ты права. Ты – не моя мать. А еще Локи говорит, что Тор не приходит к нему. Но Локи любит обманывать. Только сейчас, в отличие от обычного расклада, он обманывает не других – самого себя. Сначала Тор приходит редко; стоит поодаль и просто наблюдает. Голубые глаза прищурены, а между словно выжженными молнией бровями пролегает глубокая складка. Она – яркое свидетельство вспахивания безграничного и заключающего множество тайн поля, на которое прежде не ступали даже единожды. Локи уверен: Тор не привык думать настолько много и забираться настолько глубоко в чертоги разума. Но сейчас брат – названый, названый брат – не может противиться уже необратимому процессу: раз за разом лезет внутрь, открывает все новые и новые двери, окна и форточки, из которых льется многоводный поток: воспоминания, недосказанные или вовсе не произнесённые слова, которые, тем не менее, выражались жестами, взглядами и мимикой; поступки, настоящие причины которых были прежде сокрыты. Локи знает также, каким вопросом Тор задается чаще всего: что он сделал не так? Чем заслужил такое к себе отношение? Локи уверен: даже несмотря на то, что остальные давно утратили веру, Тор – нет. Тщедушный братец – сводный, сводный братец – все еще ищет способы все исправить. Все еще хочет доверять ему, несмотря ни на что. Локи хочется смеяться. Сейчас смех вызван отнюдь не кислотой, которая обычно брызжет из его рта с единой целью: оскорбить, унизить, подавить. Смех вызван треском, которым отдает каждая кость; комом, который стоит в глотке и мешает сглотнуть. «Я никогда не хотел трона. Я всего лишь хотел быть равным тебе!» И Локи смеется, сжимая кулаки. Смеется, переворачивая кушетку и разбивая стеклянную столешницу. Смеется и сползает вниз, позволяя крупному осколку впиться в ступню. Кровь расползается темно-красным паттерном, перетягивая на себя все внимание. Тонкие ручейки закручиваются новыми и новыми витками, каждый из которых не похож на предыдущий. Они обвивают мелкие пылинки, совсем как змея – жертву. Они не сулят ничего хорошего – только холод, с которым Локи уж как-то сможет справиться, и слабость, которой он по-настоящему боится. Потому что, несмотря на желание избавиться от магии, нежелание предстать перед братом – сводным, СВОДНЫМ братом – во всей подавленности и надломленности – сильнее. Со временем Тор приходит все чаще, подходя с каждый разом все ближе, почти вплотную к тонкой стеклянной перегородке. Брат – НАЗВАНЫЙ брат – смотрит на него в упор, и Локи – его проекция, с сильными плечами и аккуратно зачесанными назад волосами – отвечает тем же. Настоящий Локи все так же сидит у стены, на том же месте, среди того же хаоса, и борется с желанием прикрыть веки – тонкие, почти прозрачные, испещренные пурпурной паутиной. Он устал от всего этого. Устал. Он не сможет продержаться так пять тысяч лет. Однажды ему придется отпустить это: придется оставить попытки поддерживать невозмутимый фасад; придется собственноручно его разрушить: смотреть, как ломается и крошится толстая стена, и надеяться, что она не погребет его под собой. Но еще не время – у него еще есть силы. Главное - не сомкнуть глаз, не позволить мыслям пуститься в свободное плаванье на крошечной шхуне по безграничному океану, штиля на котором отродясь не было. Поэтому Локи – поволока в померкших зеленоватых глазах, сквозь которые пробивается краснота ледяного великана, сидящего внутри, засохшие и превратившиеся в неприятную корочку черные пятна на ступне и лодыжке, безмятежное постукивание костяшками по глянцевому полу – выбирает тоже смотреть на Тора – волосы оттенка переспевшей пшеницы, кольчуга, которая заламывает лучи слишком яркого света, тонкая линия слишком розовых губ. И словно брат – СВОДНЫЙ, СВОДНЫЙ брат – чувствует, что сейчас, впервые за все время, на него уставлены глаза настоящего Локи, а не глупой, пускай и неотличимой от оригинала, проекции. Чувствует и решает заговорить – впервые за почти три месяца безмолвных посещений, похожих на игру в гляделки и шахматы одновременно. - Хватит иллюзий, - Локи хочется поморщиться от резкости голоса: он отвык от когда-то знакомого и даже родного, слишком громкого тембра. Локи отвык, что Тор говорит так, словно не имеет ни малейшего понятия, что вокруг могут быть другие люди, а не только он и его собеседник. Не только он и его брат. Но раньше это было и не нужно – раньше они действительно были только вдвоем. «Не будет никакого трона! Посмотри, что ты наделал! Но мы еще можем это исправить. Вместе» Локи морщится и снова вдавливает ступню в пол, заново вгоняет в легко подающуюся кожу стекло, в неровном ребре которого рассеивается свет, отливая радугой. Симфония цветов, которые то расходятся на семь отдельных тонов, то сливаются в один – безукоризненно белый, - завораживает, увлекает куда сильнее, чем жидкое и горячее, стекающее по мягкому изгибу поврежденной стопы. - Мы еще можем все исправить, - Тор бормочет, и Локи вздрагивает, забывая о дисперсии в осколке. Брат – НАЗВАННЫЙ! НАЗВАННЫЙ! – теперь сидит совсем близко, всего в нескольких сантиметрах, и его глаза – слишком голубые, слишком обжигающие, слишком доверчивые – мечутся, не зная, куда смотреть: на израненную стопу или в израненные зеленовато-алые глаза. - Нет, мы не можем, - внезапная апатичность в близком голосе, от отсутствия которого Тор выл каждую ночь в подушку, причиняет боль. Хочется потереть кожу над сердцем, чтобы прогнать назойливое, ноющее чувство. - Почему ты так говоришь? - Мне кажется, я схожу с ума, - Локи выдыхает и поднимает наконец-то голову, чтобы встретиться наконец-то лицом к лицу с братом – ПРЕКРАТИ ЭТО! ПРЕКРАТИ НАЗЫВАТЬ ЕГО ТАК! Губы Локи искривлены в обычной нахальной и всезнающей усмешке, от которой веет тревожным спокойствием, но судорожно мечущийся под тонкой кожей кадык выдает волнение. - Нет, не сходишь. Позволь мне, - Тор склоняется над протянутыми худыми ногами. Осторожно приподымает поврежденную и, с удивительной для таких больших ладоней ловкостью, вытаскивает въедливое стекло. - Так лучше. Но недостаточно хорошо, - Тор проводит вымазанным в липкой темно-бордовой крови пальцем по выдающейся скуле. Ровная широкая полоска, образующаяся на ней, – словно румянец, которого Локи всегда недоставало, но который так удивительно ему идет. Особенно сейчас: подчеркивает алые разводы на сероватой радужке и сбившиеся в неопрятное гнездо, но все равно поразительно мягкие черные волосы. Их хочется трогать, сквозь них хочется провести ладонью. За них хочется потянуть и вульгарно обнажить светлую кожу, отливающую синевато-фиолетовым: то ли венозными розгами, то ли генами ледяного великана. И Тор трогает, и проводит пальцами, едва сдерживая тихий стон, когда прохладные шелковистые пряди, оплетая пальцы, выскальзывают, словно вода. Тор сжимает ладонь в кулак и тянет: назад, а затем вперед. А затем все вокруг действительно перестает существовать. Есть только единственный момент, когда сухие, с трещинками в уголках губы прикасаются к едва влажным и тонким. Короткий момент, когда воздух перестает быть личным и становится общим, циркулируя из легких в легкие. Момент, обрывающийся так же внезапно, как и начался. Тор вынужденно отстраняется и соединяет свой лоб с чужим. Он надеется снова встретиться взглядом с братом, но глаза того закрыты. Локи тяжело переводит дыхание, его челюсть напряжена до озлобленных желваков. Темные, еще более взбитые теперь волосы падают на беззащитное лицо, и Тор тянется, чтобы убрать их, но две неожиданно сильные руки упираются в грудь и не позволяют податься ни на миллиметр вперед. - Брат…. - Я. ТЕБЕ. НЕ. БРАТ! – рык, давно клубившийся под подбородком, наконец-то выходит. Дыхание, которое Локи так старался привести в покой, еще больше рвется; грудная клетка угрожающе вздымается. Слова застывают в тесном пространстве между еще недавно склеенных губ. Секунды, которые двое мужчин тратят на то, чтобы прожигать друг друга взглядами, складываются в минуты – тянутся и тянутся без конца. Но никто из них не говорит ни слова, не двигается ни на йоту. Никто не двигается, но каким-то образом руки Тора находят уютное пристанище у основания шеи брата – два больших пальца ласково поглаживают ямку между ключицами, где, по древним верованиям, теплится душа. Никто не двигается, но каким-то образом пальцы Локи запутываются в светлых локонах, чуть сжимая. Никто не двигается, но каким-то образом они снова целуют друг друга, не понимая, кто подается вперёд первым в этом раз. Этот поцелуй инициирован по всем неправильным причинам. Это не часть их давно забытых детских игр, потому что они уже давно не дети; это не выражение физического желания (даже если Тор пользуется моментом, когда губы Локи приотворяются, и мягко проталкивает язык внутрь, обводит им каждую десну, и бархатистые стенки щек, и ребристую поверхность нёба). Это очевидно не любовь: нельзя любить того, кому не доверяешь, пускай и очень хочешь. Это акт, спровоцированный одиночеством, и скорбью, и нуждой, которая не имеет ничего общего с телесной – и этого достаточно. Достаточно, чтобы Локи понял, по чему скучал и что хрустело в костях все это время, заставляя царапать гладенькие стенки камеры короткими ногтями. Достаточно, чтобы Тор понял, что - да, Локи не его брат и никогда не будет, но это ничего не меняет – не меняет его стыдливой привязанности. И именно поэтому Тор подается вперед и Локи, наконец-то, ему разрешает. Именно поэтому Локи позволяет лечь на себя сверху, позволяет брату – не по крови, но по обстоятельствам – провести ладонями вдоль плеч и обвить пальцами запястья. Поэтому сам Локи отбрасывает голову назад, когда горячие губы касаются бьющейся жилки на шее, выгибается в спине и забрасывает одну ногу на чужую поясницу. И поэтому Локи разрешает брату – перекатывать это слово в сознании внезапно становится приятно - овладеть всем, что он сейчас может дать. Тор оттягивает пальцами широкий ворот рубахи, – явно большой для чужого хрупкого тела, – но Локи не может ждать: каждое скольжение ненужной ткани по обнаженной и словно горящей изнутри коже отдается вспышками перед теперь уже полностью красными глазами. Поэтому Локи делает последнее усилие: избавляет и себя, и Тора от одежды. Тор целует Локи – или Локи целует Тора? Границы настолько смазываются, что трудно уличить, кто к кому потянулся первым – с нажимом, посасывая язык и оттягивая губы зубами. Тор целует Локи так, что воздуха резко перестает хватать. Тор целует Локи так, что все окружающее смазывается в одно нечеткое пятно и мелькает красноватыми пятнами, которые не исчезают, даже когда Тор съезжает вниз – к плавному изгибу острого плеча. Он обводит языком каждую выступающую косточку и пересчитывает стиральную доску ребер, запоминая, чтобы впредь воскрешать в памяти все ямки и неровности, складывающиеся, тем не менее, в идеальную топографическую карту. Локи может лишь закусывать губы, тихо всхлипывать, косясь на чувство собственного достоинства, забившееся в дальнем углу, и тереться тяжелым членом о чужой твердый живот, умоляя, чтобы Тор прекратил эту приятную, но уже причиняющую боль в паху прелюдию и перешел к основному блюду. И Тор подчиняется, подгоняемый собственным желанием, доказательство которого упирается Локи куда-то в бедро. Тор снова перехватывает запястья Локи, заводя их над головой брата, чьи темные волосы разметались по полу и чуть завились от пота и повысившейся влажности. Затем одним коленом раздвигает тонкие ноги, которые Локи вмиг послушно поджимает и разводит шире. - Будет больно, - Тор говорит это не столько из заботы – какая-то часть его хочет причинить брату боль за все былое и незабытое, – сколько из-за ощущения, что должен что-то сказать. И в момент, когда тонкие, пожеванные и вспухшие губы расползаются в знакомую ухмылку, Тор понимает, почему ему было так необходимо выдавить из себя – из пересохшего горла, голосовые связки в котором скрипят, словно струны, на которых давно не играли – именно эти слова. Чтобы увидеть острые клыки, выглядывающие из-под искусанной верхней губы, чтобы почувствовать дрожь возбуждения, которая ударом молнии пробегает по позвоночнику; чтобы в медленно сереющих обратно глазах полыхнул знакомый – родной – огонек. Чтобы почувствовать, что Локи, который так самозабвенно предлагает себя – его Локи. Его брат. - Поторопись, а то я передумаю, - в голосе Локи звенит и искрится та незаменимая черта характера, которую Тор одновременно обожает и ненавидит – наглость. И если бы только Тор знал, какого труда Локи стоит напустить ее на себя сейчас, когда возбуждение связывает всё нутро в узел и заставляет толкаться в чужой кулак, крепко охвативший ствол налитого кровью члена. Когда желание – не только телесное, но и эмоциональное, переливающееся, однако, в телесное по лучшим законам жанра, разливается по каждому сосуду терпкой агонией. Локи запрокидывает голову в который раз, с гулом ударяясь о пол, забрасывает вторую ногу на чужую поясницу и почти стонет: распутно и в нужде. Тор никогда не видел брата в таком состоянии, и сейчас ему хочется только смотреть. Но Локи ерзает туда-сюда, не позволяя Тору терять больше ни секунды времени. Он входит одним толчком и почти насухо, но Локи, чей взгляд расфокусирован и чьи запястья трепещут под сильной хваткой, настолько поглощен собственным удовольствием, что не замечает ничего, даже острой боли, будто из него хотят выдернуть позвоночник. Он лишь сильнее выгибается и наконец-то разбивает оковы из чужих пальцев. Локи сдавленно дышит, его ноздри раздуваются, как у разъяренного хищника, а холодные ладони находят пристанище на напряженных горячих мышцах. Он обшаривает каждый сантиметр сильного тела своего брата, – БРАТА! – который в ответ начинает двигаться быстрее, входя с каждым толчком глубже, задевая бугорок нервов. Локи впивается тупыми ногтями в загорелые лопатки и вонзает зубы где-то над ключицей, чтобы не застонать. Тор хочет попросить Локи не сдерживаться, но вместо этого лишь склоняется над истощенным и голодным телом, снова льнет к нему языком, собирая соленый пот и перекатывая его на кончике языка, где тот приобретает неожиданно сладкий привкус. И этого слишком много. Для Локи этого слишком много: рука, сжимающая ствол у основания, тяжесть и скольжение чужого члена - члена брата - внутри и упругий язык, решивший поиграть с твердыми сосками. Он запутывается пальцами в светлых волосах, тянет их на себя и подбрасывает бедра вверх, заставляя Тора начать двигать рукой по уже влажному от смазки члену. Тор с жадностью наблюдает за тем, как Локи распадается на кусочки в его руках, как тает под каждым ловким прикосновением к нужной точке, как просит больше. Как нуждается в большем. И все это большее Тор способен ему дать: Локи стоит только попросить. Тор хочет, чтобы Локи просил. Поэтому Тор останавливается. Прекращает все манипуляции и просто смотрит. Первое время Локи не понимает, что все прекратилось: перестимулированное тело продолжает обрабатывать старые импульсы; но очень скоро он начинает вертеться и самостоятельно насаживаться на стоящий колом член Тора, который лишь чудом – жаждой увидеть мольбу в глазах брата – сдерживается и не двигается. Локи скулит и крутит головой; темные, взмокшие волосы прилипают к такой же потной коже на лбу и застилают глаза. - Тор, пожалуйста, - гордость уже даже не отдыхает в углу – валяется под грудой хлама. Она забыта. В эту секунду Локи может думать лишь о том, чтобы Тор снова начал двигаться, снова заполнил его и провел рукой по бархатному, изнывающему члену. Снова поцеловал чувствительную ямочку под ухом и провел языком по верхней губе, дразня, не целуя полностью. Но Тор не отвечает – впивается твердым, требующим взглядом. Ему что-то необходимо. Что-то, чтобы продолжать. Что-то, чтобы довести начатое до конца. - Пожалуйста, - Локи снова пробует, выкручивает шею и сухо сглатывает. Он повторяет это слово снова и снова, пока Тору не надоедает, пока его собственная нужда, возрастающая с каждым разом, стоит слову «пожалуйста» покинуть чужой рот, не доводит его до белого каления и алых вспышек перед глазами. Он кладет палец поверх пухлых, красноватых губ. - Пожалуйста - кто? - Пожалуйста, Тор! Прошу тебя…. - Еще одна попытка, брат, - слово выскальзывает само собой, прежде чем Тор успевает его удержать, но глаза Локи уже широко распахнуты. Его взгляд вмиг становится ясным, серо-зеленые глаза светятся пониманием, которое так долго искали. Локи приподымается на локтях, упирается своим лбом в чужой и, смотря прямо в голубые, как небо над Асгардом в редкие дни перемирия, глаза брата, говорит то, что Тор так хочет услышать: - Пожалуйста... брат, - и это спускает крючок. Тор гортанно рычит, и рык отбивается от стеклянных стен, резонирует и разливается в ушах Локи раскатом грома. Внутри него возобновляется движение – еще быстрее, еще глубже, еще грубее, – а по его члену снова скользит шершавая и мозолистая ладонь, которая не раз становилась рукой поддержки в детстве, когда Локи нужна была помощь. Локи закрывает глаза. Внезапно он не чувствует ничего: нет больше той сладкой боли, которая вышибала из него пот и стоны. Нет ни крепкого тела сверху, ни белоснежного потолка. Есть только он – маленький и хрупкий, с большими, пытливыми глазам. Он стоит на скале, возвышающейся над широким озером, противоположного берега которого не видно, и всматривается в зеркально-чистую воду. Он смотрит вниз, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он смотрит вниз с замиранием сердца. Но ему хочется увидеть больше. Он делает шаг вперед, а затем еще один. Он наклоняется ниже, чтобы увидеть острые концы скал, угрожающе нависших над тихой водной гладью. И снова шаг. И еще несколько. Он возбужден, заинтересован. В его крови пульсирует адреналин, разливаясь приятным теплом. Поэтому он делает еще один шаг. Шаг в никуда – под ногой не оказывается очередного клочка земли. Сердце, до этого стучавшее в ушах, пропускает один удар, и перед глазами проносится вся короткая жизнь. Последняя его мысль - о том, как ничтожно умереть такой глупой смертью. Как глупо умереть от любопытства. Но этого не происходит. Он не умирает. Он даже не падает. Кто-то подхватывает его за плечо и оттягивает назад. Кто-то резко его дергает, и он заваливается на этого человека, и какое-то время они просто перекатываются по земле, не способные понять, что происходит. Через какое-то время нужда сделать полный вдох вынуждает обоих остановиться. Локи оказывается подмятым под своего спасителя, чьи голубые глаза смотрят на него с ужасом и небольшой каплей злости. - Ты ведь мог погибнуть, брат! – Тор, уже тогда говоривший намного громче своих сверстников, орет ему на ухо и заставляет поморщиться. А затем слезает, подымается и подает ему, Локи, руку, которую тот принимает после некоторых раздумий. - Больше так не делай! Никогда. Понял? Локи послушно кивает и хочет отпустить братову руку, которую до сих пор держит, но Тор не позволяет – сильнее сжимает и пускается галопом вниз, в сторону дворца. И у Локи не остается выбора, кроме как следовать. Бежать так быстро, как бежит Тор, пускай это и вызывает у него одышку. Перепрыгивать высокие камни, пускай сейчас он и чуть ниже Тора. Он ненавидел своего более сильного и более красивого брата. Считал, что тот таскает его за собой, чтобы поглумиться. Чтобы показать, насколько он, Тор, превосходит его, Локи. И эта злоба, засевшая еще с раннего детства, не отпускала его все эти годы. Острые зубы, впивающиеся в нижнюю губу, выдергивают Локи из раздумий, во время которых он не заметил, что Тор переместил их так, что теперь Тор сидит, упираясь в стену, а Локи – на нем, и их глаза на одной линии. Локи не замечает, что из его глаз уже несколько секунд капают – не стекают, а падают тяжелыми каплями между склеенными потом животами - слезы, которые Тор старается утереть большими пальцами. Локи не замечает, как зарывается лицом в плечо брата и вновь начинает двигать бедрами в такт, желая достичь разрядки. Ему необходимо сбросить с себя груз. Эмоциональный и физический. - Пожалуйста, Тор. Пожалуйста, помоги мне. Помоги мне, брат… Тор рычит, его ритм сбивается, становится хаотичным, и спустя несколько секунд он судорожно дергается и кончает, утягивая в эту бездну и Локи. Они лежат, переводя дыхание, и Локи наконец-то понимает, что на самом деле Тор всегда таскал его за собой не для того, чтобы унизить – потому, что не видел между ними разницы. Потому, что считал их равными. И слезы, которые ранее засохли на щеках, оставив белые разводы, снова выступают на глазах. - Я действительно сошел с ума, - Локи всхлипывает, скручиваясь в клубок и утыкаясь лицом в братову подмышку. Крупная ладонь гладит его по голове и лопаткам, и голос – мягкий и тягучий, как мед – успокаивающе бормочет: - Ты не безумен. Но уверен ли ты, что это все – не очередная иллюзия? Локи открывает глаза и поднимает голову, вздрагивая, когда та упирается в стену, и морщится, когда ступня, со все еще торчащим из нее осколком, проезжается по полу.