Перемирие

Ему хотелось сломать Годжо пальцы. Переломать их к чертям собачьм, чтобы он ни к кому больше не смог прикасаться с той же требовательной нежностью, как касался подбородка Сугуру, притягивая того к себе. Вглядываясь несколько долгих, тягучих секунд, прежде чем накрыть тонкие губы своими — сладкими. С сахарным послевкусием неизменных сладостей вместо обеда. До тошноты приторные во всех возможных смыслах. Гето хотелось проклясть самого себя, настолько подчинение этому придурку было естественным. Сатору вёл. Сугуру велся. Ничьи глаза больше не могли видеть Гето таким. Сугуру хочется выколоть их к чертям. Все шесть. Или просто придушить. Гето может. Годжо доверяет так, что Гето может. Может ли? Зарываясь длинными пальцами в растрепанную белоснежную шевелюру. Спускаясь пальцами — аккуратно, как по ступенькам — вниз по шейным позвонкам. Сугуру хочется выть. Единственное проклятие, в борьбе с которым Гето проиграл. Не смог поглотить его прежде, чем оно поглотило его самого с потрохами. Сатору шутит: «Любовь — то ещё проклятье». Знает. Проводит ладонью по пояснице, мягко сминая бархат кожи. Касаясь кончиков распущенных волос. Когда Гето раздевается, Годжо предвкушает самый изысканный десерт из всех им испробованных. Гето горький, как солодка. И сладкий, как солодка. Рот Сатору наполняется слюной. Рот Сугуру наполняется Сатору. Гето усмехается: «Так и будешь пялиться?» Годжо медленно кивает, проводя пальцами по линии чужой челюсти. Если это последний раз — он хочет запомнить все до мелочей. Сугуру знает этот взгляд. Сатору никогда не прощается словами. Как будто запятая вместо точки. Гето хочется откусить ему член — между ними никогда не было никаких знаков препинаний. Только сплошные пробелы. Если ему в туманности взыгравшей придури казалось, что отпустило, то небесно-голубые прибивали обратно на землю. «Я тебя понимаю» Годжо так больше не говорит. Но в их прошлой жизни Гето хотелось смеяться до отчаянной прогорклости во рту из-за этого блядского мотора внутри. Человеческого. Из человеческого у Сугуру было разве что несколько тысяч снов, становящихся явью до тех пор, пока он не начинал искать на холоде футона тепло тела Сатору. Годжо стягивал с него одеяло, скалясь про дружбу. Друзей не трахают, вжимая в собственное влажное тело. Ногу друга не задевают под столом, ведя носком ботинка вверх. Типа случайно. Типа это не ладонь Годжо на угловатой коленке под шароварами. Друзьям не шепчут со спины: «Блять, Сугуру». Не запускают пальцы в шёлк цвета мглы. Не приручают к своим рукам. Дружба? Сугуру был самым лучшим недругом в мире. Единственным. Когда Гето ушел, Сатору видел тысячи образов Гето в безликих прохожих. Сильнейший с дрожащими пальцами. Непобедимый маг с учащённым биением сердца. Каждое это «показалось» хотелось избить до кровавых соплей. Или впечатать в стену. Раздеть. Связать. «Как я могу все исправить?» — выдыхает в припухшие губы, насквозь в вязком вкусе собственного тела. Сугуру глухо смеётся над запоздавшим вопросом. Сугуру хотелось бы избавиться от всех до единого. Кроме Сатору. Оставить себе только Сатору. Гето представлял его смерть в тысячах вариантах их финальной встречи, но теперь он насаживается на его член, словно не было этих лет порознь. Словно это все ещё один из тех снов. Тех самых, где дыхание выравнивается, когда острый нос утыкается в тёплое плечо. Тянуться к Гето было рефлексом. Откладывание задания на его ликвидацию — выбором, совершаемым каждый гребаный день. Гребаный. Потому что ещё один без. Потому что Сугуру не дал ему и шанса все исправить. Но оставил пробел, давая Сатору право поставить точку. Сатору может прикончить его прямо здесь и сейчас. Двигающегося ему в такт. Податливого, извивающегося по-змеиному, красивого, как закат в Окинаве. Почти прежнего. Словно ничего не было. Типа ничего не было. С каждым годом его оставалось все меньше. Все мельче. Показалось. Все вообще было насквозь в нем. Плохая привычка — верить в собственную ложь. Каждое выдуманное видение об этих бёдрах было враньем, что отпустило. Сатору хотел, чтобы все это было выдумкой. «Даже у сильнейших есть слабости?» Гето смеялся над сладостями. Сатору всегда соглашался, но с мысленной оговоркой. Какого чёрта все так закончилось? Годжо хочется, чтобы это перемирие не кончалось. Между ними, на самом деле, не было никакой войны. Только сплошные проклятия. Уходи. Убивай. Проклинай. Годжо недостаточно даже этих причин. Они, на самом деле, ничем не различаются. Гето стонет тихо, закрыв глаза. Обнаженное божество. Сатору глубоко внутри и это не только про пульсацию члена. Сугуру достаточно одной причины, чтобы снова вляпаться в наболевшее. Дыхание Годжо на шее. Его руки повсюду. Шёпот, собирающий его по-новому, почти полный пазл без нескольких выпавших кусочков, зияющих дырами. Вот бы продать свою память, чтобы никогда его не знать. «В следующий раз убей меня, Сатору».