Еще раз о любви

Грандмагистр Йода даже не ругался. Мог бы, наверное, но не стал. - Для испытаний комната, Оби-Ван! - усталый взгляд Йоды припечатал Кеноби сильней, чем мог бы удар тростью. - Отчет перед Советом завтра дадите. К медикам сегодня сходите и спать. Изнеможение большое в вас обоих вижу. Врачи с удивлением косились на подвернутые у лодыжек штаны Энакина на Оби-Ване, но расспросов не было. У них и так работы сегодня с ранеными хватало. Заверив Кеноби, что клиническая смерть никак не отразилась на его падаване, они отправили их обоих отдыхать. От комнаты Оби-Вана уцелел только пол и каменная арка дверного проема. Спальня Энакина же всегда выглядела так, словно по ней только что прошелся торнадо, разбросав по всем поверхностям металлические детали от разлетевшихся машин. Кровать была цела. Душ их заставили принять во время медосмотра: слишком много крови запеклось на обоих, чтобы можно было избежать этой процедуры. Последним, что еще зафиксировало сознание Оби-Вана, была необходимость снять легкие сандалии - единственное, что подошло ему по размеру из обуви Энакина, - потом еще, кажется, он вытащил из-под себя угодивший в простыни болтик и отлевитировал его силой куда-то в сторону, а дальше все, темнота и провал. Проснулся он в этой же темноте уже в предрассветных сумерках. Он проспал полдня и всю ночь. Для джедая, которому достаточно для сна половины ночи, непозволительно много. Рядом угадывался силуэт Энакина. Ученик, подперев щеку рукой, явно уже некоторое время наблюдал за спящим учителем. Когда его перестал смущать взгляд Энакина? Обычно Оби-Ван просыпался сразу при одном только намеке на внимание к нему со стороны кого бы то ни было. То, что он понял про себя и Энакина во время вчерашней безумной астральной погони, изменило для него все. Он больше не держал щитов от Энакина. Был открыт, как никогда и ни с кем. Настанет день, и он возведет стены вокруг своего разума, но не сейчас. Не в эти предрассветные часы. Он ощущал присутствие Энакина рядом с собой. Такое же открытое и беззащитное сознание, как и у него. Солнце понемногу заливало комнату светом, а они все вглядывались друг в друга. Энакин не был силен в менталистике, поэтому мог безболезненно считать лишь поверхностные эмоции и образы. Оби-Ван мог бы пройти глубже, если бы захотел, но ему хватило и того обожания, что легко считывалось с поверхности. - Твои чувства изменились, - наконец констатировал Энакин. - Я больше не чувствую в тебе отвращения ко мне. Если бы я тебя сейчас поцеловал, ты бы меня не оттолкнул. Ведь так? Во рту пересохло и сердце неожиданно сбилось с ритма. Оби-Ван отвел взгляд. - Но мы по-прежнему не будем, - упавшим голосом закончил Энакин. - Почему? - Почему изменились или почему не будем? - проговорил Оби-Ван, чтобы дать себе время, сформулировать ответы. - И то, и другое, - пробурчал падаван. Оби-Вану понадобилась вся его смелость, чтобы снова встретиться взглядом со своим учеником. Он не мог вынести грусти в глазах Энакина, и потому он протянул руку и погладил его по голове. Как в детстве. Энакин потерся щекой о его руку и запечатлел на запястье легкий поцелуй. - Эни, я скажу только один раз. Ты всегда будешь чувствовать это в моих мыслях, ощущать в моих действиях и поведении, но говорить об этом мы больше не будем, ладно? Я люблю тебя, Энакин. Больше, чем я когда-либо мог себе представить. И в том самом смысле, похоже, тоже. Я кое-что вспомнил вчера из наших прошлых жизней. Это очень сильно все меняет. Мы всегда были связаны, и я всегда тебя любил. В каждой из прожитых нами жизней. Я не могу теперь не испытывать к тебе влечения, когда я помню, как выкармливал грудью наших детей или добивался взаимности Прекрасной Дамы - твоей взаимности - на рыцарских турнирах. Мы были мужчинами и женщинами, воинами и художниками, стариками и детьми, матерями и сыновьями. Сотни жизней. Сотни ролей. Я всегда любил тебя и всегда терял. Боль, которую я чувствовал вчера, всегда была со мной. Не во всех жизнях мы были любовниками, я бы даже сказал, что в очень немногих из жизней мы воплощались в этих ролях. Чаще было другое. Но любовь была всегда. -Покажи мне! - Энакин до боли вцепился ему в руку, не замечая этого. - Покажи через связь. Вспоминать было так же больно, как и в первый раз. Оби-Ван не замечал, как по лицу бегут слезы, захваченный картинами их совместного прошлого. Картина первая. Яркое голубое небо. Крепкий седой старик бежит по зеленому полю, усеянному полевыми цветами. Он чем-то даже похож на Энакина. Наверное, так выглядел бы его падаван, если бы дожил до старости. На плечах у него сидит мальчик лет пяти и заливисто смеется. - Деда, змея! Тут уже можно! Старик останавливается и вынимает из наплечной сумки что-то невообразимо яркое. Они с внуком возятся с игрушкой, пока она не расправляется и не взлетает в воздух. Легкая конструкция из бумаги и палочек, удерживается на ветру с помощью веревки. Старик бежит по полю и ветер треплет красочную игрушку. Внук хохочет и бежит рядом. Неожиданно старик падает. Ветер вырывает веревку из рук. Игрушка улетает в ослепительную синеву, но ребенок не обращает на это никакого внимания. - Деда, очнись! Деда, что с тобой? - он рыдает и продолжает трясти и теребить остывающее тело старика. Картина вторая. Перед ним воин в легком кожаном доспехе. За спиной у него ножны. В них меч. В глазах у воина печаль. Он понимает, что идет на смерть в безнадежной войне. Понимает, что краткая побывка дома, скорее всего, последняя. Что он уже не увидит, как будут расти его дети. Но ради них, ради их будущего, он обязан. В глазах у женщины, что провожает его, нет слез. Но они внутри. - Со щитом или на щите, но возвращайся! - твердо говорит она. В их предпоследнем поцелуе нет слез. Он крепкий и нерушимый, как скалы вокруг них. Последний поцелуй она запечатлеет на устах своего погибшего в битве мужа, и он будет очень соленым. - Она похожа на тебя, - услышал Обиван мысль Энакина. - А я на себя - вовсе нет. Картина третья. Яростный поединок двух мужчин. Вся мебель в комнате перевернута. Фехтуют на шпагах. Доспехов нет. Оба гибкие и легкие. Оба в крови, которая сочится из многочисленных порезов на теле. На одном кровь заметней, чем на другом из-за белой рубашки. У второго мужчины рубашка темных тонов хорошо скрывает кровь. Мужчина в темном теснит оппонента. Темп поединка столь высок, что говорить невозможно. Слышно лишь тяжелое дыхание. Наконец, все кончено. Мужчины сплетены в тесном объятии, но кинжал темного под подбородком у светлого. Шпаги опущены. - Сдаешься? - спрашивает темный. - Сoup de grâce, - отвечает светлый. - Сука, как же я тебя ненавижу! - говорит темный и бьет кинжалом в грудь под сердце светлому. Осторожно опускает труп на землю, а затем бьется в сухих рыданиях. - Ненавижу, ненавижу, ненавижу, - повторяет он в бессилии, снова и снова ударяя кинжалом по остывающему телу, уродуя его. - Это я тебя убил? - спросил Энакин. - Да, - ответил Оби-Ван. - Покажи что-нибудь светлое. Неужели ничего не было? - попросил Энакин. В голосе у него слезы. Картина четвертая. Она держит на руках младенца. Светленький пушок на голове, голубые глаза. Оби-Ван позволил на мгновение просочиться переполняющей его нежности, желанию все отдать ради блага и счастья своего малыша. Такой хрупкий, маленький и желанный. Личный кусочек счастья. Она может часами разглядывать своего ребенка, сгибать и разгибать маленькие пальчики, вдыхать неповторимый аромат детской кожи, более нежной, чем лепестки роз, целовать слегка выпуклый, как у всех младенцев, животик... - Что было дальше? - спросил Энакин. - Ты утонул в двенадцать лет, спасая соседского мальчишку. Он не умел плавать, - сухо сказал Оби-Ван. - Достаточно. Я понял. Некоторое время они просто лежали, тесно обнявшись. Энакин зарылся носом в шею учителя. Было немного неприятно, потому что Оби-Ван чувствовал, как мокла от слез рубашка на груди. Сам он пытался взять себя в руки и успокоиться. Немного помогло обращение к силе. Оби-Ван поглаживал Энакина по голове и одновременно проливал на обоих спокойствие целительного транса. Чуть холодные потоки силы помогли привести чувства в порядок. Первым с кровати поднялся Энакин, нашел полотенце, вытер себе лицо его половиной, даже высморкался, затем протянул вторую половину большого полотенца учителю. Оби-Ван повторил процедуру. - Ты поэтому не хочешь отношений? Потому что больно терять? - спросил Энакин. - Чем ты слушаешь, Эни? - удивился Оби-Ван. - Я не могу и не буду тебе бесконечно повторять, что уже поздно пытаться выйти из ситуации без потерь. Я уже люблю тебя. Это не изменится. Когда-нибудь ты в это поверишь и не будешь сомневаться. Больно будет в любом случае. Энакин повернулся к нему, а потом бросился обнимать. Легкие поцелуи сыпались на лицо Оби-Вана с сумасшедшей скоростью, затем Энакин застыл в объятии. - Я обещаю, что не оставлю тебя. Больше никогда, - пробурчал он куда-то в рубашку учителя. - Хотя бы призраком силы, но останусь с тобой. Тебе больше не придется меня терять. И вообще Йода сказал, что мы уйдем вместе. Так и будет! Ты мне веришь? - Да, - сказал Оби-Ван, запечатлев легкий поцелуй на кудрях падавана. - Верю. - Тогда почему? - упрямо спросил Энакин. - А как ты себе это представляешь? Два генерала армии в разгар военных действий выискивают возможность, чтобы побыть вместе, в то время, когда они нужны Республике? - спросил Оби-Ван. - Тут не получится усидеть на двух стульях. Либо ты джедай и не принадлежишь себе, либо ты не джедай и можешь делать, что хочешь. И то, и другое получить невозможно. - Я еще не генерал, - возразил Энакин. - Скоро будешь, - отрезал Оби-Ван. - Лучше решить все сейчас, чем это вылезет в самый неподходящий момент. Кто ты, Энакин? Падаван задумался. Затем спросил. - А ты? - Я - джедай, Энакин. Если ты выберешь путь не джедая, я не смогу пойти с тобой. Пока я дышу, я всегда буду идти путем, который мне диктует сила. Это моя вера. Передо мной сейчас извечный конфликт человечества: стоит ли любовь отказа от веры? Я не знаю, Энакин. Но знаю, что не буду счастлив, пойдя на такой компромисс с собой. Отказаться от своей сути ради возможности интимно прикасаться друг к другу. Возможно, я бы еще понял, если бы не было связи и возможности быть друг к другу так близко, как никаким влюбленным и не снилось. Но когда есть связь... Нет, я не понимаю. - Мне нужно будет подумать, - жалобно сказал Энакин.