Дар

Ночь спускалась на город песка медленно, но уверенно вступая в свои права. Сумраком туманным пряча от глаз людских невысокие дома неграненого камня, она даровала прохладу, спасительную и мучительную в своем контрасте с обжигающе горячим песком. Как оазис средь раскаленной пустыни, как холод вод на дне великого Нила, она манила бесплотным мороком, чуждым миражом, иллюзией, мучительно жестокой в своем сладостном, будто голос прекрасной Баст, легкомысленном, бездумном обмане. Девушка в длинном темном одеянии, удобно скрывавшем и ее фигуру, и лицо, шла по затихшей улице. Не таясь, но не привлекая излишнего внимания к себе, она плавно двигалась по остывающему городу, будто плыла по великой реке. Прохожие, что волею богов оказались в столь поздний миг вне своих домов, смотрели на ее сливающийся с ночью силуэт, косо. Дева же не смотрела на них вовсе. Будто их не существовало в ее восприятии мира или же они казались ей неподвижными безликими скульптурами, декорациями в садах богатых господ. Один мужчина с заплывшим взглядом в пыльной, потрепанной, рваной в нескольких местах одежде, изрядно выпивший, по всей видимости, принявший ее по какой-либо причине за жрицу любви, окликнул ее, хрипя и выдыхая терпкий тошнотворный запах. - Эй! Она остановилась. Обернулась, будто только что его заметив, чуть тряхнула головой, поправив капюшон. Мужчина, уже тянувший к ней свои пыльные грубые руки, отпрянул. Ему показалось внезапно, что где-то в глубине капюшона, в черноте легкой темной ткани, блеснули мертвой, нечеловечески яркой зеленью ее глаза. Он отступил назад, но было поздно. Видения, что не могли являться былью, уже захватили его неспокойный, тревожный, утопнувший в дешевом вине разум. Тень ее начала меняться быстрее, чем корабли идут по бурному течению Нила, стремительнее, чем летит благородный сокол, бессменный вестник великого Гора. Вместо силуэта высокой хрупкой девушки на песчаном камне в свете ясной полной луны отражался с пугающей четкостью облик стройного тонконогого шакала. Мужчина, изрядно протрезвев, мечтал сбежать от вестницы ночи, привести к ней охотников фараона, что искали черных магов. Ведь девчонка таковой и являлась, он был уже в том уверен. Ведь только они владели искусством общения с мертвыми, лишь они ходили в тени великого Анубиса... Тень шакала на песке открыла глаза. В складках одеяния странной девы блеснула сталь. - Иди к Сету, - равнодушно выдохнула она и покровительственно махнула рукой. Ее тень обрела прежние очертания, стала менее четкой, почти слилась с теми, что отбрасывали дома. Мужчина почувствовал, что тело его вновь стало ему подвластно, и поспешил убежать, не искушать богов вновь, не взывать к великой Маат, умоляя покарать грешницу. Ведь черная магия, это проклятое самим фараоном ремесло, - грех? Почему-то попускаемый всевидящими и всеслышащими... Он хотел привести к ней охотников, избавить мир от источника хаоса и многих бед человеческих. Он до них не дошел.

***

Его первым даром было бессмертие. Когда он спросил, чего она желает, Эвтида, окруженная телами павших от темной хвори да от оружия людского, ощущающая терпкий запах свежей крови, еще не застывшей, алой, окрасившей собою воды великого Нила, смогла вымолвить лишь: - Не видеть более смерть. Ее голос, слабый, не уверенный, как раньше, когда она верила непоколибимо, больше, чем в силу и власть Эннеады, в мощь собственной магии, но поломанный чужой смертью да предсмертными криками, что звенели в ее сознании и в тот миг, когда раненые уже затихли, охрипнув ли или погрузившись в забытье, все же прозвучал достаточно громко, чтобы тот, кто поклялся исполнить любую ее просьбу взамен на истребление той хвори, что была опасна и для богов, ее услышал. Анубис сдержал слово. А жаль. Некромантия всегда была сильной ее стороной, общение с мертвыми давалось ей легче, чем прогулки по чужим снам. До того дня. Она не видела больше ни мертвых, ни их души. Ни один мертвец не откликался на ее зов даже в те моменты, когда она в своей ярости использовала всю силу, на которую была способна. Эвтида со свойственным ей упорством плела заклятья, что должны были дать глас погибшей душе, но каждое из них теряло силу, стоило ей закончить. Чуть позже она начала замечать: ни один человек больше не погиб в ее присутствии. Даже смертельно больные, чье время было столь же ценно, что и чистая вода средь раскаленного полуденным зноем дикого песка. Даже те, кто был приговорен. Пока она видела этого человека, он был жив. Истекал кровью, дышал хрипло, едва втягивая воздух в проткнутые ребрами легкие, но жил, пока она не отводила взгляд. Не видя чужую смерть, она в какой-то миг осознала, что не стареет сама. Глядя в зеркало и видя в отражении молодую, полную сил деву, чья кожа не знала морщин, а волосы были все также темны, как и прежде, она не могла понять, что ощущает. Заглядывая внутрь себя, она видела лишь пустоту. Анубис являлся к ней во снах слишком часто. Порой молчал, глядя на нее насмешливо и долго. Эвтиду это раздражало, особенно поначалу. В оскале шакальей морды ей виделась полная презрения и осознания собственного превосходства издевка. Ей казалось, что от всей его мощной фигуры, от кончиков когтистых пальцев до заостренных собачьих ушей, исходила насмешка. Что божество загробной жизни, так легко даровавшее ей бессмертие вкупе с вечным одиночеством, наслаждалось беспомощностью и слабостью ее сломленного, наконец, духа, будто противопоставленное неуязвимости ее молодого до скончания веков тела. Говорил он немного, не тратя слова понапрасну. Когда она порывисто и безрассудно обвинила его в том, что, забрав способность к некромантии, он лишил ее заработка и оставил без средств к существованию, Анубис посоветовал ей попробовать себя в целительстве. Не зря. Стезя лекаря оказалась ей подвластна неожиданно скоро, те, кого она пыталась исцелить, становились на ноги к следующей же луне. О ней говорили, что ей благоволит сам Анубис, великий лекарь и знаток всех трав. Они даже не представляли, насколько были правы. Она скиталась по всему Египту, не находя себе пристанища, вынужденная бежать постоянно, прятать лицо и менять голос, помогая больным, фактически вытаскивая обреченных на гибель из Дуата. Она прятала бессмертие свое от чужих глаз, от людских языков и домыслов, держа людей вдали от себя, не позволяя заглянуть себе в душу и увидеть там отблески красных вод благословенной реки, не давая чужакам заметить блеск мертвой зелени в своих глазах. Она говорила лишь с Анубисом, почему-то приходившим еще в ее сны, да с его верными слугами и спутниками - шакалами, что попадались ей на пути слишком часто, чтобы верить в случайность. Время текло сквозь пальцы, словно пустынный раскаленный песок, года летели незаметно. Эвтида не считала больше годы, прошедшие мимо нее. Прав был ее смертный наставник - с годами приходит и мудрость, и смирение, и знания, примером чему был великий Тот, в чьих храмах пряталась она когда-то с друзьями. Но тогда она ему не верила. Считала, что уже умна достаточно, чтобы вершить судьбы, убивать и миловать. Бог с головой шакала показал ей - Эвтида не способна со своей судьбой определиться, одним неверным словом перечеркнув всю жизнь. Этот урок она усвоила. Больше не просила. Лишь говорила с богом мертвых, отвечая на его вопросы, что он иногда ей задавал, будто бы вскользь. Она сказала однажды, улыбнувшись криво, что водиночку туго приходится, не о чем не думая и ни на что не надеясь. Просто дала волю случайым словам. Когда к ней прибился худой голодный мальчик, она молчала, поначалу втайне надеясь от него избавиться. Объяснять ребенку, что да как, почему она не меняется вовсе и бежит из города в город одна, почему на нее смотрят криво, чего она боялась когда-то и почему не боится теперь, Эвтида не собиралась. Она хотела найти мальчишке хорошую семью, и оставить его добрым людям, и, не волнуясь за его судьбу, идти бездумно дальше. И она нашла тех, кто был готов дать ребенку кров и пищу, вырастить его и воспитать. Когда спустя сутки мальчишку к ней привели черные псы, ей стало ясно, что к чему. Анубис не любил говорить много, но умел слушать, пусть и несколько своеобразно, на ее взгляд.

***

Мальчишка уже ждал ее в таверне. Он собирал слухи, шатаясь по городу и ловко сливаясь с толпой, с другими детьми, что не имели дома или же сбегали из него, пытаясь вкусить свободу. Пока она брала заказ и договаривалась о цене, он разведывал обстановку, узнавал, где обитают охотники и куда они ходят. Эвтида была готова признать, что ребенок, подброшенный ей Анубисом после ее жалобы на одиночество не был бесполезен. Он слушал ее и слушался, признавая ее авторитет и право быть первой, главной в их странном тандеме. Мальчик признался ей однажды, что молил богов о возращении его погибших родителей, о ком-то, кто мог бы принять его и заботиться о нем, и в один миг, вняв его мольбам, к нему пришел молодой шакал, что привел его к Эвтиде. Сегодня они должны были осмотреть мужчину со странными симптомами. Его жена, заливаясь слезами, говорила, что он не может встать, не хочет есть и пить, дышит хрипло, отрывисто, и жар не отпускает его. Эвтида согласилась на это, отметив, что все это похоже на ту лихорадку, которая перевернула ее жизнь и навсегда изменила ее саму.