Глупости

— Глупости все это, — говорит Хайтам, меланхолично уставившись в окно. Красное вино в бокале ненавязчиво намекает на причину такого необычного для него настроения. Заинтересованный, Кавех проходит вглубь комнаты и осторожно садится на диван напротив. — Ты не пошел пить с друзьями, чтобы пить в одиночку? — Я не собирался, просто... — Хайтам продолжает смотреть на ночную улицу и коротко взмахивает кистью руки. — А, неважно. — Мне нальешь? — усмехается Кавех. Он уже порядком выпил, но ситуация вполне располагает к продолжению вечера. На секунду воцаряется молчание, потом слышится тихий вздох. Легкая улыбка трогает бледные губы: — Бокалы там же, где всегда. Кавех с мученическим стоном встает и направляется на кухню. Открывает дверцу шкафа, берет стеклянный бокал. Он помнит, как дарил этот комплект аль-Хайтаму когда-то очень давно. Горькая улыбка трогает губы, он возвращается в гостиную. Садится на тот же диван и ставит бокал в противоположный конец стола, к Хайтаму. Тот оборачивается на звук, смотрит рассеянно и пьяно, вдыхает глубоко, будто ему не хватает воздуха. Тянется к бутылке, наливает чуть дрожащей рукой. Молча двигает вино к Кавеху и откидывается на спинку дивана. Смотрит куда-то в пустоту. — Так что глупости? — вдруг вспоминает Кавех. — А? — поднимает на него задумчивый взгляд сосед. — Ты сказал: “глупости все это”. Что глупости? В тишине Кавех делает первый глоток вина. Смотрит на Хайтама и чувствует что-то. Тоску какую-то странную. Тихую, почти незаметную. Они редко говорят спокойно, без криков и взаимных унижений. За годы, кажется, они совсем разучились замечать друг в друге хорошее. А может и не разучились. Просто привыкли. — Да ссоры наши, — Хайтам делает большой глоток, продолжая разглядывать что-то в пустоте, и на своего собеседника даже не смотрит. — Ого, — многозначительно выдает Кавех. Он одновременно поражен и разочарован. Ничего дельного в голову ему не идет. Сидит молча, смотрит на своего… Кого? Соседа? Любовника? Друга? Мужа? Врага? Черт ногу сломит в их отношениях. Воздуха не хватает, он встает, ставит бокал на стол. Хайтам, наконец, окидывает его взглядом с лёгким интересом. Кавех проходит к комоду, открывает дверцу и выуживает оттуда виниловую пластинку. Он давно не слышал музыки в этом доме. Граммофон, забытый, пылится на комоде долгие годы. Неизвестно, сможет ли он снова играть после стольких лет молчания. Хрупкая игла из белого железа еще цела, он осторожно ставит ее кончик на пластинку. С тихим шипением начинается мелодия. Аль-Хайтам громко вздыхает, улавливая первые ноты: — Как давно это было? — Ты еще помнишь? — Кавех улыбается. — Мы учились в Академии. Сидели у тебя дома, выпивали, обсуждали тот несчастный проект. — Помню, — печаль проскакивает на обычно безэмоциональном лице. Знакомая и казалось бы забытая в водовороте лет мелодия разливается тоскливой ностальгией в груди. Кавех садится обратно, берет свой бокал и запивает ком в горле. — Я думал, — вдруг начинает Хайтам, наблюдая за медленно вращающейся пластинкой, — что если бы ты не был таким упрямым и прислушивался ко мне чаще, то не бесил бы меня так сильно. — Знакомая песенка, — усмехается Кавех. Он хочет продолжить, но внезапный взгляд обрывает его. — Я не закончил, — за прямой фразой следует мягкий выдох. — Если бы ты не был таким упрямым, я бы не любил тебя до сих пор. Если бы ты не был таким упрямым, это был бы не ты, понимаешь? Кавех вдруг осознает, что окончательно перестал дышать. Заставляет себя выпустить воздух из легких, встряхивает мутной от хмеля головой. — Давно я не слышал от тебя таких слов, — он не может смотреть прямо, вместо этого разглядывает вино в бокале. — Я думал, между нами все давно кончено. — Разве? — голос кажется по-настоящему удивленным. — Мы никогда об этом не говорили, но… Я даже не помню, когда мы в последний раз целовались. Все это кажется таким далеким. Наша молодость, наша… любовь. — Я все похерил, да? Кавех впервые слышит виноватые нотки. Ему всегда казалось, что этот ровный голос не способен на такие эмоции. — Оба мы хороши. Он отмахивается от вопроса, хотя про себя почти без злобы думает “На самом деле именно ты все и похерил, аль-Хайтам”. — Не притворяйся, — голос звучит укоризненно. — Я знаю тебя лучше, чем тебе кажется. Я знаю, о чем ты думаешь. — Снова твое высокомерие, — Кавех говорит совсем не злобно, скорее смиренно. — Это не… Хайтам вдруг обрывается. Молчание затягивается. Кавех бросает на него встревоженный взгляд. Тот хмурится, кривит губы и, кажется, борется с собой. — Ладно… Прости. Слово звучит настолько тихо, что Кавех едва верит своему слуху. Хайтам не извиняется. Он никогда не извиняется. Этого быть не может. — Ты… — шепчет Кавех. — Не заставляй меня повторять, — с секундным раздражением бросает аль-Хайтам. — Хорошо, — Кавех нервно усмехается. — Я просто пытаюсь смириться с тем, что мне это не послышалось. Музыка, что все еще играет, тоскливо тянет последнюю, завершающую ноту. И прерывается. Наступает тишина. Двое мужчин в накрывшей комнату неловкости стараются не смотреть друг на друга. Кавех не выдерживает, откидывается на спинку и улыбается. — Мне сейчас кажется, что мне снова семнадцать. — Да, — тихо соглашается Хайтам и тоже слегка улыбается. Кавех вдыхает глубоко, чувствует эту теплую тоску в собственном дыхании: — Было бы здорово, будь нам по семнадцать, как думаешь? — Я предпочитаю быть взрослее и умнее, — Хайтам делает глоток почти позабытого вина. — Я не об этом. Кавех встает, снова идет к шкафу. Меняет пластинку, включает граммофон. Вновь музыка из их общей юности заполняет комнату. Возвращается на диван. — Мне кажется, я знаю, почему облажался, — говорит Хайтам. — На самом деле ты совсем меня не раздражаешь. — Чего? К этому откровению бедный архитектор был совсем не готов. — Ты меня не бесишь, — говорит Хайтам таким скучающим голосом, будто не пытается перевернуть весь мир Кавеха с ног на голову. — Ты лет десять только и делаешь, что намеренно выводишь меня из себя, — Кавех делает паузу, успокаивает себя. — Я думал, тебе просто нравится меня унижать. — Это не так, — хмурится аль-Хайтам. — Я вообще не люблю, когда ты кричишь. Шумно слишком. — Шумно ему, — тихо ворчит Кавех. — Я просто считаю… считал, что если ты будешь слушать меня, то у тебя все будет хорошо. А ты всегда со мной спорил. И из-за этого все твои проблемы. — То есть, — Кавех сам поверить не может, что произносит это, — ты хочешь сказать, что все эти унижения были… заботой? — Ну… как видишь, — Хайтам горько усмехается. — Я сам только сегодня об этом задумался. — Ну ты и уебан… Это все, на что Кавех сейчас способен. Это не злость. Искреннее, кристально чистое недоумение. На него всегда смотрели, будто на человека второго сорта. Унижали, стыдили, смеялись над ним. А теперь он узнает, что все это, оказывается, было ради его блага? Ну и бред. Хайтам вдруг улыбается, довольно открыто и будто бы расслабленно. — Я впервые чувствую, что твое оскорбление летит в меня заслуженно. Кавех улыбается в ответ. Он не может злиться, когда аль-Хайтам смотрит на него вот так. — Я тоже кое о чем думал, — он вскидывает голову к потолку. — Многие вещи, которые ты мне говоришь… Это ведь на самом деле правда. Я злюсь и кричу на тебя, но будто бы по привычке. Отмахиваюсь от тебя, как от назойливой мухи. Но в последнее время я спрашиваю себя “почему бы не поступить так, как говорит аль-Хайтам?”. Мне иногда смешно от самого себя, знаешь. Я спорю с тобой даже если на самом деле согласен. — Просто чтобы меня побесить? — вскидывает бровь Хайтам. — Да нет, — Кавех жмет плечами, хмурится, подбирая слова. — Просто если бы я согласился с тобой, то… Мне всегда казалось, что ты искренне хочешь меня унизить. А я не хочу быть униженным. Поэтому и не соглашаюсь. — То есть ты бы соглашался со мной, если бы я говорил… по-другому? — И не гробил бы свою жизнь назло тебе. Они молчат. Тишину затмевает музыка давно забытых лет. Почему-то становится легче дышать. — Я думаю, — Кавех смотрит на Хайтама прямо и открыто, — что кое в чем ты прав. Аль-Хайтам в ответ улыбается и, прося продолжить, наклоняет голову. — В семнадцать мы были моложе и глупее, — говорит Кавех. — Но сейчас-то мы взрослые и умные, да? — Ты хочешь сказать… — зеленые глаза удивленно округляются. Вместо объяснений Кавех поднимается, не давая себе времени передумать, быстро обходит стол, кладет руку на чужую щеку. Наклоняется и коротко целует приоткрытые губы. — Почему бы нам не попробовать снова?