Песнь ликорисов

С горы Тяньхэн открывался величественный вид на затянутую туманом гавань. Казалось, облака сошли с небес, чтобы отдохнуть здесь, покачиваясь на неспешно бьющихся о причал волнах. Пронизанные лунным светом седые космы струились внизу, услаждая взор. Всё дышало покоем. Ху Тао было известно, что люди часто устремляются в подобные места, чтобы найти спокойствие внутри самих себя. Будто только созерцание чего-то столь грандиозного и великолепного могло научить их, как всматриваться в собственную душу. Целью её путешествий никогда не были поиски внутреннего покоя. Она обрела его ещё тогда, в тринадцать лет, дойдя до грани. Нет, блуждания Ху Тао были не связаны с поисками, и душа её не терзалась вопросом, как скрыться от смятения. Единственное, что она пыталась найти здесь, так это вдохновение, мелодии и рифмы. С вершины Тяньхэн невозможно было различить утонувший в седине тумана порт, а оттуда нельзя было увидеть испещрённый точками звёзд тёмно-синий небесный шатёр. Ху Тао, глядя на улёгшиеся внизу облака, размышляла о том, как это похоже на человеческую жизнь. Люди вокруг неё тревожились, волновались о будущем, боялись смерти. Она же видела дальше и больше, оттого могла казаться им беззаботной. Ху Тао на миг чуть улыбнулась, а после подняла голову к тонкому месяцу. Слова родились сами собой, сложились одно к другому, сорвались с языка: — Как хорошо, с улыбкой сбросив маску, Остаться в одиночестве во тьме, Где никого, лишь звёзды дарят ласку, И где ничто не вздрогнет обо мне. Голос разнёсся над скалами и затих, не породив эха. Ху Тао знала, что её никто не услышит, разве что серп месяца, она понимала, что эти стихотворные строчки сотрутся из памяти, как исчезают следы с омытого волной песка, но и это её вовсе не печалило. Всё в мире таково — находит свой расцвет, увядает, становится прахом, который когда-нибудь даёт жизнь новым семенам. Разве это не успокаивает само по себе?.. Родившиеся строчки не стоит хранить бережно у сердца. Если смысл их достаточно глубок, память удержит их, как сито удерживает зёрна, выпуская через мелкие ячейки песок. Если же эти слова мимолётны, то и пусть летят, исчезают, скрываются. Когда-нибудь они вернутся, чтобы наконец обрести должную силу. Ху Тао сделала несколько шагов и остановилась на самом краю, отвесный обрыв прямо от носков её обуви устремлялся вниз, превращаясь затем в россыпь скальных клыков, а ниже уже расстилался туман. Камни щерились, предупреждая, что так просто шагать к ним в объятия не стоит. Ху Тао и не манила пропасть. Она не видела смысла заигрывать со смертью — в конечном итоге та всё равно приходит в час, когда пожелает сама. Понимание этого позволяло до мелочей просчитывать риски, и потому Ху Тао скользила взглядом по камням, выглядывавшим из туманной дымки, с отвлечённым любопытством, больше запоминая, как ложится свет и откуда падает тень. Образы эти трогали душу то ли своей изменчивостью, то ли незыблемостью, то ли сочетанием того и другого. Так приходили Ху Тао на ум рифмы, укладываясь в строчки будто сами собой. — Вечность с глазами волчьими Скалится сотней клыков, Ветер приходит молча ли В сердце высоких гор? Бесконечность нагая, дикая, Лентой — далёкий рассвет. Туманом ложится тихая Ночь и молчит в ответ… Продекламировав, Ху Тао всем телом ощутила недосказанность. Но заданный тишине вопрос был обречён оставаться неразрешённым. Она словно чувствовала, что поднялась сюда не для того, чтобы появилось несколько новых стихотворных строф. Истинная причина же продолжала ускользать, не позволяла рассмотреть себя. Ху Тао как никто другой умела ждать. Она не торопила и не торопилась сама. Если сегодня то, что она ищет, не найдётся, она поднимется на вершину Тяньхэн в другой день. Быть может, тогда туман не будет скрывать спящий город, а лунный свет бликами рассыплется по волнам в гавани. Такая картина способствует вдохновению не меньше, чем та, что развернулась перед её глазами прямо сейчас. Ху Тао мимолётно улыбнулась собственным мыслям. Они текли спокойно, пусть даже напряжённое ожидание чувствовалось кожей. Отвернувшись, она нашла взглядом горизонт. На восточной стороне неба предвкушением рассвета появилась тонкая полоска свечения. Можно было вообразить, как сквозь ладони ночи утекает мрак, постепенно и неизбежно. Ху Тао была хорошо знакома неизбежность. Она легко могла представить, что и её время рано или поздно истечёт по капле. В ней не было вопроса, задержится ли она перед гранью или шагнёт за неё с простотой и решимостью, как каждый из рода Ху. Странствия для живых, не для тех, чей путь лежит прочь. Улыбнувшись этой мысли, она устремилась по каменистой тропе, опасной и узкой. Вершина Тяньхэн была пустой, лишённой растительности почти полностью, бесплодные камни немо лежали под светом луны, спокойно принимали прикосновения ветра, слёзы ливня или жар солнца. Ху Тао понимала это так хорошо, как никто другой, она чувствовала так же, как эти самые камни, принимая всё, что с ней случается. Но такая картина неизменностью своей иногда наскучивала, а потому хотелось устремиться в другое место, отыскать что-то ещё, способное опять пробудить вдохновение. Подтолкнуть, быть может, к тому, ради чего этой ночью Ху Тао выбрала горные тропы для прогулки, а не побережье, где волны готовы были нашёптывать ей сказки до самого рассвета напролёт. Когда она спустилась ниже, туда, где среди скал возникали первые ростки, то невольно замедлила шаг. Эти скромные травы, жмущиеся к камням в жажде собрать редкие капли росы, отличала невероятная стойкость. Когда Ху Тао впервые пришла сюда, это качество поразило её воображение. Но более всего она любила нежные цветки с полупрозрачными лепестками, кажущиеся хрупкими, но напитанные невероятной жизненной силой. Ликорисы… Такие же точно, как те, что были вышиты на её одеждах. Цветы равноденствия и смерти, цветы, указывающие путь душам, навевающие печальные мысли и позволяющие освободиться от этой печали, отпустить её качаться на тонких длинных лепестках. Всякий раз Ху Тао останавливалась рядом, словно молча приветствовала их. Там, внизу, ликорисы зацветали лишь осенью, когда в воздухе растекалась прохлада, а ночи удлинялись и приносили утру слёзы рос. Ажурные лепестки были алыми, как кровь, трепетали на ветру тонкими язычками пламени, разливались красными реками, иногда даже пугая людей. Но здесь они вырастали, позабыв о смене сезонов, подолгу стояли, покачиваясь, а прозрачная нежность их лепестков была траурно-белоснежной. В чём-то они были сродни друг другу: и она, и эти цветы — стражи равновесия, исполняющие свои обязанности с кропотливой чёткостью. Ху Тао не спешила никому рассказывать о том, что обнаружила их, будто эта красота отчего-то должна была принадлежать лишь ей одной. Сегодня эта постепенно уступающая рассвету лунная ночь была не похожа на остальные, на те, когда Ху Тао приходила, чтобы остаться с белыми ликорисами ненадолго или до того мига, когда небо окрасится позолотой рассвета. Добравшись сюда теперь, Ху Тао впервые ощутила, как в сердце возникает, трепещет мелодия. Она прислушалась к этой внутренней музыке и поразилась тому, что у той вовсе не было слов, и всё же даже такой — именно такой — она и просилась к небу. Замерев, Ху Тао прикрыла глаза, сосредоточилась и запела. Первые ноты звучали немного неуверенно, но очень скоро голос её окреп, поднялся с ветром, зазвучал над острыми скалами, устремляясь к начавшему бледнеть небу, где пока ещё видно было острые капли звёзд. Песня повела по чарующим заманчивым тропам, разливаясь в тишине как водопад. Казалось, что ещё мгновение, и мелодия обретёт слова, раскроется новой глубиной и смыслом, но всякий раз, когда Ху Тао хотела подобрать хотя бы одну рифму, та рассыпалась, ускользала от неё. И всё же она понимала, о чём поёт. Понимала всей душой и всем сердцем, а главное — знала, что и другие поймут и почувствуют, если она решит спеть ещё раз. Она покорилась музыке, перестав искать выражения, способные чётко отразить смысл, продолжила выводить мелодию только лишь голосом, даря её и этим скалам вокруг, и ликорисам, внимавшим ей как будто бы с особенным сосредоточением, и лунному свету, выстилавшему скалы. Голос Ху Тао то поднимался в небо, то, спускаясь, скользил над камнями, то хрустальными перепадами лился с высоты, то взлетал к облакам, с ветром, поднявшимся среди гор. Весь мир слушал её, даже месяц, глядевший на неё с высоты, щедро ливший холодный свет, прислушивался, как будто бы став на миг немного ближе. Серебристый звук голоса Ху Тао словно выстроил прямо в светлеющем небе воздушный замок, почудилось даже, что до мелодии теперь можно дотронуться, ощутить пальцами бархатистость и мягкость, упругость и точность, даже увидеть переливчатое сияние, столь же уязвимое и нежное, как лепестки этих белых ликорисов. Но никакая иллюзия не длится слишком долго, и небо над головой Ху Тао неуловимо светлело, а звёзды спрятались в его глубине. Померк и месяц, обратившись лишь тенью себя самого. Только тогда Ху Тао замолчала, опустила голову. Ликорисы склонились под порывом ветра, точно приняли её дар или поблагодарили за её выступление. Могло быть и так, и иначе. Она дотянулась кончиками пальцев до ближайшего хрупкого цветка. Соприкосновение было легчайшим, ощущалось совсем так, точно крылья бабочки едва задели, когда она пролетала мимо. И всё же в этом было так много смысла. Ху Тао прижала ладонь к груди, мысленно благодаря и вершину Тяньхэн, почти угасший лунный свет, и наступающее утро, и цветы за то, что подарили ей это переживание — и новую песню. Ху Тао знала, что на приближающемся фестивале, на Празднике морских фонарей, когда каждый в Ли Юэ мечтает о том, чтобы воссоединиться с теми, о ком тоскует, она будет петь Песнь ликорисов. Не ради того, чтобы ею восхищались, но потому, что каждая нота в ней — об ушедших, что уже не вернутся назад. Больше не осталось недосказанности, вопрос получил ответ, и Ху Тао отправилась назад, порхая с камня на камень, лёгкая, как бабочка.